Двое других вождей, возглавлявших вспомогательные добровольческие полки, похоже, имели иные планы, и направили свои силы прямо на небольшую толпу осаждающих, бросившись им навстречу и врезавшись в них, словно две противоборствующие волны.
Гритто в отчаянии покачал головой, понимая, что он практически ничего не может с этим поделать, и поехал дальше с большей частью сил, надеясь, что потеря сотни или более кавалеристов в этом непреднамеренном столкновении не повлияет на их шансы достичь главной цели.
Затем они оказались на свободе и неслись на всех парах, чтобы обойти основные силы противника. На мгновение это стало воодушевляющим. Они были на задании. Нестройный гудок и мычание рогов карниксов и отчаянные взмахи рук командного состава тревери подтвердили, что их заметили и отнеслись к ним серьёзно, как и предполагалось, и даже вражеская кавалерия начала движение, словно пытаясь перехватить их.
А потом что-то пошло не так.
Другая группа вождей кавалерии, видимо, решила, что им нравится вид ближайшей кучки треверских отбросов, и отделилась со своими отрядами, направляясь прямо к основным силам. Пока Гритто кричал до хрипоты, его голос совершенно терялся в шуме атаки, он почувствовал, как у него упало сердце, когда он увидел, как ещё два отряда туземцев отделились, чтобы поддержать их.
Очень быстрая приблизительная оценка в его голове теперь подсказывала, что почти половина атакующих сил разделилась, чтобы вести свои собственные войны, и поэтому не только не было гарантии, что противник сочтет атаку достаточной угрозой, чтобы вступить в бой со своей собственной конницей, но теперь также появилась тревожная возможность того, что тревери могут прийти за ними и победить...
Впереди остатки основной кавалерийской атаки все еще обходили основные силы, направляясь к коннице треверов и их командирам в тылу, и Гритто, двигаясь верхом, осматривал толпу своих людей, пока не заметил знамя, выдававшее позицию Мессириоса.
Он наклонялся влево!
Хотя он не имел ни малейшего представления о системах сигнализации, которые использовали туземцы, если они вообще использовали какую-либо сигнализацию, учитывая их склонность к хаосу, преднамеренный наклон знамени влево мог означать только движение в этом направлении, как это было с римским подразделением.
А это означало прямой удар по основной массе пехоты.
Гритто почувствовал, что его боевой дух упал ещё сильнее – если это вообще было возможно, ведь они уже мчались по земле, прокладывая борозду в траве. Если принц повернётся против основных сил, то же самое сделают и все его люди, и союзные вожди. Тогда они вступят в бой не с теми, с кем нужно. Скорее всего, вражеская кавалерия даже не потрудится вступить в бой, а просто понаблюдает за развлечением, учитывая, что пехота, которая всё равно будет гибнуть, – это наёмники-бандиты, а не их соплеменники.
Как этот придурок Медиоматричи мог быть таким недальновидным? Он бы стоил им победы.
Гритто тщетно пытался крикнуть им, чтобы они не сдавались, размахивая копьём и чуть не распотрошив одного из ближайших галлов. С таким же успехом он мог бы бросать гнилые кочаны капусты в стены Рима, но его попытки ничего не дали.
Сердце его заколотилось. Легат Лабиен и командующий Квадрат рассчитывали на эту атаку. Если бы она провалилась, то, что должно было стать коротким, хирургическим разрезом, превратилось бы в хаотичную резню с обеих сторон. И, что гораздо важнее, Гритто был бы списан, подвергнут порицанию, наказан и отправлен домой с позором, где Аврелия больше никогда с ним не заговорит, отец расторгнет их помолвку, а собственные родители заставят его занять какую-нибудь ужасную административную должность.
Мысль о том, что ему придется провести остаток жизни, перебирая и раскладывая по полкам свитки с записями об общественных работах, вызывала у него куда больший страх, чем простая смерть.
Ему нужно было что-то сделать, чтобы это сработало.
Галльские лошади были крупнее его римского коня — римская кавалерия предпочитала более лёгких в тренировке и более уравновешенных, мелких животных, — поэтому он едва мог ощущать своё присутствие и был едва заметен в толпе. Но его конь был благородным, обученным в римской армии, и потому настолько послушным, что ему почти не приходилось шевелить коленями, чтобы дать понять о своих намерениях. И он знал, что галльские кони были более злыми, более нервными и значительно более неуклюжими.
Ему придется сделать свое присутствие ощутимым.
Приподнявшись как можно выше, он зафиксировал положение княжеского знамени, отметил его местоположение, а затем, глубоко вздохнув, наклонился над шеей коня и выставил вперёд овальный щит под косым углом. Держа копьё остриём вверх, чтобы избежать случайных ран, он изо всех сил погнал своего верного коня вперёд.