Антоний был обаятельным и исключительно приятным человеком. Он был добр к Фронтону и дамам во время путешествия, обладал тонким умом и был ловким игроком, хотя его редко видели без кубка в руке, и Фронтон ни разу не видел, чтобы он разбавлял вино водой.
На самом деле, они были бы хорошей компанией для путешествия, если бы он не проводил всю дорогу, стоя у поручня и опорожняя содержимое своего желудка в сад Нептуна, или в портовых тавернах, где они оставались на ночь, желая его смерти и избегая любых соблазнов еды.
С ними путешествовали Луцилия и Фалерия, а также печальная и молчаливая юная Бальбина. Её отец, стареющий бывший легат Бальб, следил за безопасностью и работой девочек. Пальмат, Галронус и Масгава в основном держались особняком, не желая вмешиваться в дела римской знати на борту. Более того, эти трое, казалось, теперь были самой дружной компанией, какую только можно найти, и Фронтон несколько возмущался тем, что морская болезнь не давала ему возможности присоединиться к их кругу. Масгава, казалось, с пугающей быстротой оправлялся от ужасной раны в живот. Судя по всему, морской воздух ему помогал. Фронтону же он точно не помогал. Пройдут еще месяцы, прежде чем бывший гладиатор сможет спокойно ездить верхом или выполнять какие-либо физические упражнения, но его объявили невредимым и не представляющим опасности, и этот здоровяк ухмыльнулся, как сумасшедший, когда узнал, что теперь на его израненном торсе будет шрам вдвое больше любого другого.
Большинство остальных представляли собой обычную компанию римских нобилей, чопорных, чопорных и не слишком разговорчивых. Волкаций, Базил, Аристий, Секстий, Кален, Силан и Регин время от времени общались с Фронтоном, и Антоний заверил его, что каждый из новых офицеров – высококвалифицированный военный ум, но им ещё предстояло произвести на Фронтона какое-либо впечатление, кроме как на скучающих нобилей.
Руфий был немного необычнее. Судя по всему, сын вольноотпущенника, он стоял совершенно особняком среди знати на борту, и всё же, казалось, с лёгкостью нашёл своё место среди них. И всё же, несмотря на это, ему удавалось сохранять в своих манерах нечто удивительно низкородное, что позволяло Масгаве, Галронусу и Пальматусу непринуждённо общаться с ним. Фронтон нашёл его обаятельным и умным и быстро составил мнение, что если этот человек действительно хороший командир, как утверждал Антоний, то он добьётся многого в армии Цезаря.
Каниний был одним из «новых людей» Рима — самопровозглашённым аристократом, подобным Крассу или самому Цезарю. По всем правилам, Фронтон чувствовал, что должен был не любить этого человека, но не находил в нём ничего плохого. Более того, Каниний, казалось, не упускал ни одной детали. Он настолько хорошо понимал окружающее, что это удивляло остальных, и Фронтон подумал про себя, что ему придётся следить за ним. Если Фронтон в какой-то момент скажет что-то не то — а он прекрасно знал, что тот часто это делает, — он был уверен, что Каниний запомнит слова.
Другая фигура на борту стала для Фронтона неожиданностью. Цита, бывший старший интендант армии Цезаря, ушедший в отставку годом ранее, каким-то образом уговорил Антония вернуться на службу к полководцу. Год под кампанским солнцем, похоже, пошёл ему на пользу. Он избавился от тревожных морщин, бегающих глаз и многочисленных судорог, которые были характерны для него на протяжении всей его прежней службы, и казался более спокойным. Однако Фронтон улыбнулся, увидев, как один его вид вернул лёгкий тик на обычно беззаботное лицо Циты.
Включая его самого, это означало, что двенадцать опытных офицеров возвращались на службу к Цезарю – более чем достаточно, чтобы оживить армию, которую Приск, по-видимому, обнаружил ослабевшей. Конечно, они всё ещё обсуждали с Бальбом его положение. Старый легат заявил о своём намерении остаться в Массилии с семьями и не отправляться на север, к армии. Антоний был очень убедителен, и Фронтон надеялся, что старый друг передумает, но в глубине души он был благодарен за то, что, когда он отправится на север, надёжный друг – по сути, его тесть – будет бдительно присматривать за женщинами.
Что намеревались сделать Пальматус и Масгава, оставалось загадкой. Бывший легионер пожал плечами, признав, что возвращение к его довольно бедной жизни в Субуре было бы, мягко говоря, скучным, и решил сопровождать своего нанимателя на север. Бывший гладиатор всё ещё считал себя обязанным служить Фронтону, несмотря на то, что некоторое время назад получил отпущение на волю. Фронтон был уверен, что оба, будучи закалёнными воинами, найдут достойное место в армии. Он сделает всё возможное, чтобы это произошло.