«Нервиям гораздо хуже, они этого не сделали. Имей в виду, Сирикс, что нервии никогда даже не заявляли о союзе с нами, и мы не имеем перед ними никаких обязательств. В то время как ремы и твои собственные Карузи…»
«Кондрузы».
«И они тоже должны иметь постоянный союз с Римом, и подобное обращение с союзниками Рима никогда не будет иметь место».
Сирикс снова выглядел смущенным.
«Этого обещания недостаточно?»
«Для некоторых, — ответил Сирикс сокрушённым голосом. — Ремы не представляют опасности и пользуются благосклонностью римлян. Другие же племена, несмотря на все свои клятвы и преданность, подвергаются прямой опасности со стороны самых заклятых врагов Рима. Мой народ — остров вашего Pax Romana среди моря ярых ненавистников Рима. Вас не удивит, что всегда найдётся небольшая часть нашего племени, которая считает, что нам лучше отказаться от своей клятвы».
«Конечно. На их месте я бы и сам подумал дважды», — ответил Фронтон. «Но два факта остаются фактом. Во-первых: Рим победит в любой войне, которую затеет. Мир это знает. Сотня побеждённых вражеских народов это знает. И встать на сторону Рима — кратчайший путь к славному золотому веку, а вот противостоять ему — верный путь к гибели. Во-вторых: нарушить клятву — поступок труса и предателя, и так же, как Рим ненавидит клятвопреступников, белги — народ, основанный на благородстве духа и надёжности мужского слова».
Это была правда. Эти два факта сыграли решающую роль в быстром расширении Рима за последние два столетия, и каждая новая кампания делала их всё более важными и определёнными.
«Честь, — кивнул Сирикс, — для воина превыше всего. И наше племя чтит свою клятву. Но чем больше мы видим, как ваша армия действует бесчестно , тем больше голосов присоединяется к тому меньшинству в нашем племени, которое осуждает Рим как мясника. Эта новая политика Цезаря разрушает его репутацию среди союзников».
Фронтон вздохнул и опустился на край колодца.
«Если вы думаете, что это конец римской дикости, то вы ещё ничего не видели. Спросите карфагенянина о мести Рима — если сможете найти такую! А Цезарь далеко не самый всепрощающий и миролюбивый из римлян. Но факт остаётся фактом: это наши заклятые враги, и они страдают за свои деяния. Союзник не станет проявлять такую жестокость».
«Кондрузы по-прежнему ваши союзники», — несколько сухо ответил Сирикс. «Мы останемся ими до тех пор, пока тех, кто уважает наше слово, будет больше, чем тех, кто боится вашего предательства. Но, говоря это, помните, что есть и другие племена, которые поставляют вам зерно, снабжают вас лошадьми и воинами, прикрывают ваши тылы и которые будут испытывать те же трудности, что и мы. И некоторые из них, возможно, менее ревностно относятся к своей клятве, чем мы. Если Рим хочет сохранить союз с этими племенами и продолжать пользоваться их поддержкой, кому-то придётся свернуть Цезаря с этого опаснейшего пути, по которому он нас толкает».
Фронто потёр голову и удивился, когда рука осталась вся в розовых пятнах. Конечно, чужой крови, но всё же…
«Спасибо, что доверились нам, Сирикс. Подумайте, что вы можете сделать, чтобы успокоить своих людей. Возможно, они в ловушке, но эбуроны – лишь тень прежних, а треверы слишком сильно беспокоятся с Лабиеном, чтобы нападать на них. И, конечно же, нервии теперь страдают». Он заметил, как потемнело лицо разведчика, и поднял руки, защищаясь. «Честно говоря, Цезарь вряд ли станет слушать меня, чем вас, но я посмотрю, что можно сделать. В какой-то степени я согласен с вашими словами».
Сирикс кивнул и повернулся, направляясь обратно к своей лошади.
Галронус отмахнулся от своих людей, и они проводили разведчика обратно через город, на случай, если его примут за нервийца и поработят или зарежут. По жесту офицера-реми они взяли его коня с собой. Галронус повел плечами и достал откуда-то из кармана бурдюк с вином.
«Сегодня я чувствую в этом потребность», — проворчал Фронто и протянул руку Галронусу.
«Это серьезнее, чем кажется», — тихо сказал Галронус.
'Что?'
«Сиарикс преуменьшил значение проблемы ради вашей выгоды. Но я слышал недовольные пересуды даже среди реми».
«Это все из-за твоего пива со вкусом дерьма», — фыркнул Пальматус, заслужив презрительный взгляд Реми.
«Тем не менее, Марк, чувства начинают оборачиваться против Рима при виде горящих домов, порабощённых седовласых людей и мёртвых детей. Некоторые считают, что Цезарь нарушил своё слово, что бы полководец ни говорил о фактических условиях. Если он продолжит в том же духе, то вскоре может обнаружить, что имеет дело со всей Галлией, а не с несколькими мятежными племенами».