Как и во всех колумбариях, стены здания состояли из ряда небольших арочных ниш, напоминающих голубятни, каждая из которых предназначалась для урны с прахом члена семьи, хотя заполнены были лишь около дюжины. Луцилии, по всей видимости, не принадлежали к старой знати. Учитывая отсутствие жильцов, нишу с новой урной удалось найти быстро, опознавательная табличка под ней была сделана недавно.
Фронтон внезапно и неожиданно обнаружил, что у него в горле встал ком. Знакомство с Корвинией было настоящим наслаждением. Она была оазисом вежливости в тот первый кровавый и андроцентричный год кампании Цезаря, чей маленький и аккуратный римский дом нелепо расположился среди военных лагерей близ Женевы. Она пригласила его – совершенно незнакомого человека – к себе домой, словно знала его много лет, кормила и поила. С неожиданной грустью он осознал, что она была бы ему тёщей.
И она умерла — косвенно, по общему признанию — из-за него. Или, скорее, из-за кровной мести, в которой он участвовал. Хотя он сам ничего не сделал для этого, он не мог отрицать даже малейшей доли своей вины.
«Прости» , – беззвучно пробормотал он тени тёщи. По традиции, они должны были есть священную трапезу – он специально купил на рынке пирожные, хлеб и несколько ярких цветов, – но, учитывая обстоятельства смерти Корвинии, сомневался, что у кого-то из них будет аппетит.
Бальб тихо, почти шёпотом, разговаривал с Корвинией. Фронтон намеренно не слушал их разговора — это было личное дело, и он не хотел вмешиваться. Он был здесь главным образом для того, чтобы они могли на него опереться, если возникнет такая необходимость.
Но вместо того, чтобы бормотать, Луцилия молчала и не двигалась. Если она и разговаривала с матерью, то лишь в глубине своего черепа, и на её каменной поверхности не отражалось ни малейшего намёка на эмоции. Стараясь не прерывать их сокровенные размышления, Фронтон тихо прошаркал к небольшому алтарю в углу и совершил возлияние дорогого вина, купленного ими в заоблачном ларьке под колоннадой храма Портуна, наполнив чашеобразное углубление на алтаре и беззвучно пробормотав слова посвящения. Слегка пожав плечами, он достал из сумки один из пирожных, отломил кусочек, положил на алтарь и, ожидая, доел всё остальное.
По мере того как тянулись мгновения, Фронтон начал чувствовать себя неловко в почти полной тишине, с любопытством поджав губы, когда увидел лёгкую улыбку на лице Луцилии, словно она поделилась с матерью какой-то шуткой. Но ещё тревожнее было то, что, едва улыбнувшись, она повернулась и посмотрела прямо на него, а затем, усмехнувшись, снова посмотрела на урну. Очевидно, какой бы ни была шутка, она была адресована ему. В большинстве случаев это сильно бы его раздражало, но, учитывая ситуацию, он был склонен оставить её без комментариев.
Казалось, он простоял там целую вечность, все время поглядывая на масляную лампу, гадая, когда же она погаснет, и пытаясь определить, где хранится запасная фляга с маслом, чтобы наполнить ее, если комната внезапно погрузится во тьму.
Наконец, после пары десятилетий неловкости, Бальб повернулся к дочери и вопросительно посмотрел на неё. Луцилия кивнула, и он глубоко вздохнул. «Тогда пойдём дальше».
Фронтон вышел первым, за ним последовали Луцилия и её младшая сестра. Он с облегчением почувствовал, как холодный зимний воздух обдал его лицо. Ощущение было такое, будто он вышел из пещеры.
«Прощай». Голос. Тихий. Надломленный.
Фронтон удивлённо обернулся и посмотрел на Бальбину, младшую из сестёр. Луцилия и Бальбус от удивления повернулись головами.
«Бальбина?»
Но она вернулась к своему молчаливому, равнодушному виду — так быстро, что Фронтон мог бы подумать, что ему послышался ее голос, если бы остальные тоже не обернулись.
«Ты слышал?» — тихо спросил Бальбус.
'Да.'
Старый офицер наклонился и протянул руку, взяв дочь за обе руки и сжав её плечи. «Ты там , моя девочка. Вернись и поговори со мной».
Тишина. Бальбус постоял некоторое время, ожидая, но, похоже, больше ничего не произошло. Через некоторое время он выпрямился и вздохнул. «Что ж, это может быть только хорошо», — произнёс он с дрожащей улыбкой.