Когарасу и Нукэмару. Оба вы служили дому Тайра и оба не пришли на последний зов хозяина. Ну да, понимаю я. Жесток он был и несправедлив, и судьба предрешила гибель тем, кто был всемогущ. Только какие ж вы после того самураи?
Нотунг. Вот уж ничего не скажешь — груб, стоек и неприхотлив. Пережил тотальную перековку. Закалён в кипящем ихоре дракона. Доводилось тебе перерубать тела чудищ и копья богов. Что сталось с тобой, коли уж и брата по крови своего, могучего Зигфрида, не сумел ты защитить? Но не кручинься, старина. Нет у меня к тебе иных претензий.
Зульфикар. Меч мира, что позволил изобразить себя на знамени войны. Нет, молчи. Не о том речь, чтобы ставить тебе это в упрек, — кто знает, всегда увидит в этом знамени символ духовной брани. Но и у тебя, как и у других, нет права мешать тому, что должно быть совершено…
Торстенгаль. Нужно ли мне напоминать, кто ты есть? Твоё доброе стократ перевесило твоё злое, но ты ведь знаешь, как непросты пути их обоих в этом сволочном мире.
Калибурн. Одно только скажу твоей безупречности, что вынесла всё. Не становись против матери.
Тут все девять мечей с человеческими лицами шевельнулись в своих водных гнездах и церемонно поклонились Тергате, а она — им.
— Верно ты рассудила — мы не судьи другому живому клинку, — сказал после того Экскалибур. — Но вот что скажу — не в оправдание, лишь для того, чтобы дать тебе понять суть дела. Не запретного хочет сын Хельмута и Стелламарис, но лишь того, чего нет и не может быть в этом мире.
— Ах, Бьярни, мальчик мой! — рассмеялась Тергата. — Вот в чем дело. Знало моё всеведение об этом, но на время подзабыло: другие уста понадобились этим словам, и были это уста Каладболга, клинка, подобного радуге, как и сама Тергата. И оттого напрасно ты, Бьярни, подумал, что коли я помогаю тебе против них, я тебе друг. А теперь держись!
На этих словах все десять мечей вышли из воды, обратили ко мне острия — и завертелись вокруг наподобие карусели, как будто я был осью, на которую надето их стальное колесо. Потом и в один-единственный миг они пронзили мое тело насквозь, и я упал наземь.
Странно, что я не сопротивляюсь и не чувствую ровным счетом никакой боли, подумал я, плюхаясь на дно и роняя туда же мою дикарскую палицу. — Заворожили они меня, что ли?
И это было последней моей мыслью.
…Я очнулся, лежа ничком в моей лодке, и машинально отряхнул с себя воткнутое в спину железо. Теперь это были не живые клинки, а просто некие занозы с подобием креста наверху, где раньше была гарда. И засели они совсем неглубоко — в плаще и прочей одежде. Один насквозь проткнул ремешок сандалии, но и это оказалось сущим пустяком.
Потом я поднялся на ноги. Что-то необычное было в мире: волны застыли крошечными бугорками, небо над головой было черным с неким подобием блестящей серебряной пуговицы посередине, и вокруг нее разворачивались и полыхали гибкие знамена зари, окрашенные в семь цветов радуги, что перетекали один в другой самым невероятным образом.
— Полярное сияние, — пробормотал я со значением, хотя это ничего ровным счетом не объясняло.
Коснувшись рукой александрита — на счастье — и подобрав с полу оба своих резных жезла, я переступил через борт лодки и пошел прямо по воде.
И вот что еще я вам скажу.
Когда я тронулся в путь, на каждой руке у меня оказалось по свертку со сладко сопящим младенцем. Рыжеволосым, смугленьким и с полуоткрытым ротиком, из которого чуть показался кончик языка.
Я пошел вперед — почти машинально, чувствуя, что исполняю некие расчисленные и записанные задолго до меня танцевальные па или что-то вроде этого. С каждым шагом младенцы все более оттягивали мои руки вниз, а самоцвет нагревался, но это было всё равно, будто и не со мной. Будто только в нас и двигалось время, и по сравнению с этим прочее было чепухой. Волны сгладились. Дрейфующие ледовые горы торчали из них, точно обломки колотого сахара из густого сиропа. Фантасмагория радужных цветов сошла на нет. Зато на небе «развиднялось», как говорила моя рутенская нянька, густая чернота сменилась тусклой серостью, и из глубокого проема между проявленных облаков сияла огромная луна. Какая-то странная она была — не одно голубое серебро, а что-то вроде красной самородной меди в середке. Я вспомнил, что поселяне считали такое недобрым знаком: к мору, войне или перемене законодательной власти.
— И она тёплая, — отчего-то сказал я вслух.
Потому что меня окружала, и также стояла впереди какая-то неправильная Антарктика. Если это вообще был Самый Южный Континент. Белый Континент.