Клятва маркиза
Глава 1: Удар молнии и первая рана
Я нервно поправил кружевной манжет. Весь дом пропах лимонным воском и напряженным ожиданием. Сестры – Мари, Софи, Анн-Луиз – пронеслись по лестнице вихрем, их споры о том, какое платье больше подойдет новой соседке, графине де Вольтер, долетали до меня обрывками.
Говорили, она вдова. Говорили, невероятно красива. Говорили, приедет с невесткой и маленькой девочкой. Я слушал вполуха. Меня куда больше тревожил отец. Маркиз напоминал нависшую грозовую тучу, его мрачное настроение заранее отравляло воздух.
«Новые соседи, Шарль, особенно дамы без мужского покровительства, требуют... осмотрительности,» – бормотал он, расхаживая по залу.
Мать лишь мягко улыбалась, поправляя вазу с розами, но и в ее спокойствии чувствовалось напряжение. Я ощущал себя неловко в новом камзоле. В свои девятнадцать я все еще чувствовал себя скорее старшим братом сестер, чем мужчиной света. Мой мир был тесен: семья, книги, верховые прогулки в лесу с отцом.
Женщины... они казались мне прекрасными, но далекими картинами в Лувре, лишенными дыхания и тепла.
И вот дверь открылась. Я поднял глаза – и время остановилось.
Она вошла. Неспешно, с достоинством, которое не имело ничего общего с надменностью. Луч солнца из высокого окна выхватил каштановые волосы, уложенные просто, но изысканно. Черное траурное платье, строгое и лишенное украшений, лишь подчеркивало хрупкость ее фигуры и мертвенную бледность кожи. Оно делало ее глаза – глубокие, с таинственной, манящей грустью – еще более пронзительными. Это была не просто красота. Это было... сияние. Спокойное, глубокое, зрелое, но окутанное печалью. Графиня Елена де Вольтер.
Рядом с ней – Клеманс, ее невестка. Она казалась еще более хрупкой, чем Елена, словно тень, с большими, постоянно испуганными глазами, которые редко поднимались от пола. Ее рука судорожно сжимала руку маленькой Лисбет, которая крепко вцепилась в юбку тети.
Я знал, что Елене всего двадцать четыре, но в ней чувствовалась глубина, недоступная мне, а Клеманс выглядела так, будто малейший шум мог заставить ее сжаться в комок. Что с ними случилось? В их молчании, в их взглядах читалась общая, тяжелая тайна.
«Мадам, месье, благодарю за приглашение,» – голос Елены был низким, мелодичным, как звук виолончели. Он прошелся по мне теплой, смущающей волной.
Обед тянулся в вежливой беседе. Отец расспрашивал о поместье, мать любезничала с Клеманс (которая отвечала односложно) и Лисбет, сестры старались изо всех сил быть очаровательными. Я молчал. Я ловил каждое слово Елены, каждый жест. Как аккуратно она поправляла салфетку. Как внимательно слушала отца, не льстя, но и не выказывая скуки. Как мягко, почти незаметно улыбнулась, когда Лисбет что-то шепнула Клеманс, и та на мгновение разжала губы в слабой улыбке.
В моей душе, такой защищенной и неопытной, что-то мощное сдвинулось с места. Это не было похоже на мимолетное восхищение. Это был удар молнии. Ослепляющий, оглушающий. Она.
Недели спустя. Бал у маркиза де Тревиля. Париж гудел за стенами особняка. Я метался в отчаянии, отыскивая в толпе один-единственный силуэт. Бал был в самом разгаре. Я, затянутый в новый, неудобный мундир, чувствовал себя выброшенной на берег рыбой. Вино, духи, громкий смех, навязчивые взгляды девиц – все это давило. Я искал ее.
Она не танцевала. Я заметил ее, когда она быстро шла через центр бального зала, словно стремилась пронзить толпу, чтобы достичь противоположного выхода. Лицо ее было бледнее лунного света, падавшего из высоких окон, восковым и напряженным. Взгляд, обычно такой спокойный и глубокий, был прикован к цели – выходу из этой духоты, – но в нем читалась не просто целеустремленность, а бегство. От чего? От шума? От притворства? От собственных мыслей?
Она направлялась прямо к столу с прохладительными напитками. Я, как ошпаренный, ринулся вперед, едва не опрокинув пару кавалеров. Сердце колотилось в такт скрипкам, но громче.
Я настиг ее как раз у стола с хрустальными бокалами. Она обернулась на мой торопливый подход, и я увидел ее лицо вблизи. Беззащитность. Глаза – огромные, темные озера – были полны тревоги, почти паники. Губы слегка дрожали. Она выглядела так, будто вот-вот разобьется о невидимые стены этого праздника.
«Графиня!» – вырвалось у меня, я протянул ей бокал с прохладным лимонадом, который схватил машинально. – «Вы... вам нехорошо? Вы бледны, как... как мрамор этой колонны.» Голос мой дрожал от волнения и страха за нее.
Она взглянула на бокал, потом на меня. Испуг в ее глазах сменился волной такого глубокого, почти болезненного облегчения, что у меня перехватило дыхание. Она узнала меня. И в этом узнавании было нечто большее, чем простое знакомство. Была спасительная соломинка.