Я вдохнул полной грудью, втянув запах грязи, пота и чего-то металлического – запах армии. И переступил порог. Мир маркиза остался позади. Впереди был только гул казармы и мое дрожащее, но непоколебимое решение. Я стану мужчиной. Или умру.
Глава 5: Порог: крепкий орешек и крепкий напиток
Дверь захлопнулась за мной, отрезав шум улицы. Внутри пахло так, что у меня перехватило дыхание. Концентрат человеческого быта: прогорклый пот, влажная шерсть мокрых мундиров, дешевый табак, кислое пиво, пыль веков, втоптанная в грязные доски пола, и еще что-то металлическое, маслянистое – запах оружия и безразличия. Гул голосов, смешков, ругани и окриков бил по ушам после унылой тишины дороги. В полумраке большого зала с закопченными стенами толпились люди – живые контрасты моему прежнему миру. Оборванцы с пустыми глазами, здоровяки с бицепсами как у Мартена, юнцы с ожесточенными мордочками, пара пьяниц, которых двое капралов (это младшие командиры, я позже узнал) буквально волокли куда-то вглубь.
В дальнем углу, за массивным столом, грубо сколоченным из неструганых досок, сидел Сержант. Да, именно Сержант – с большой буквы. Он был не просто большим. Он был глыбой. Широкий, как дубовая дверь, в поношенном, но чистом синем мундире с потускневшими медными пуговицами. Руки, лежавшие на столе рядом с толстой книгой и чернильницей, были покрыты шрамами и жилистыми, как канаты. Лицо – обветренное, с щеткой жесткой седой щетины и пронзительными, как шило, глазами, которые мгновенно меня пронзили, когда я неуверенно шагнул к столу.
Я попытался выпрямиться, собрать всю свою маркизскую выправку, достоинство, которое теперь казалось картонным щитом против этой реальности. Открыл рот, чтобы представиться – Шарль де Сен-Клу, прибыл поступить на службу Его Величеству…
Но он меня опередил. Голос у него был низким, хрипловатым, как скрип несмазанной телеги, но он перекрыл весь гул зала.
«Чего тебе, мальчик?» – он даже не поднял головы от записей, которыми что-то помечал толстым пальцем. – «Тут не продают сахарных леденцов. Иди давай отсюда. Не место тут для таких, как ты.»
Возмущение вспыхнуло во мне, жарко и резко, как удар хлыста. Я забыл про страх, про ватные ноги. «Не место? Для меня?!»
«Я пришел служить!» – выпалил я громче, чем планировал. Голос дрогнул, но слова прозвучали четко.
Сержант медленно, очень медленно оторвал взгляд от бумаг. Поднял голову. Его глаза, серые и холодные, как речная галька, уставились на меня. Не со злобой. С... раздраженным недоумением? С легким презрением? Он откинулся на спинку своего скрипящего стула, сложил руки на груди. Мускулы под мундиром напряглись.
«Нет,» – отчеканил он. Коротко. Жестко. Как приговор. – «Следующий!» – крикнул он через мое плечо в толпу.
Что-то внутри оборвалось. Отказ? С порога? Я не ожидал этого. Не готов был. В глазах заструилось предательское тепло, мир поплыл. Нет! Не сейчас! Не перед ним!
«Пожалуйста,» – голос мой сорвался на жалобную ноту, которую я возненавидел в ту же секунду. – «Я должен стать мужчиной. Хочу быть сильным. Пожалуйста!» Я умолял. Как нищий. Унижение жгло щеки.
Сержант встал. Медленно. Весомо. Казалось, пол под ним прогнулся. Он действительно был огромен. Ростом на голову выше меня, плечи – как каменные утесы. Рядом с ним я почувствовал себя тростинкой, щуплым мальчишкой, каким и был. «За ним любая дама – как за каменной стеной...» – пронеслось в голове, и больно кольнула мысль о Елене. «А я... любимый сынок, не знавший тяжести настоящей работы...»
Он подошел вплотную. Не спеша. Его тень накрыла меня целиком. Запах от него был специфический: деготь, конская сбруя, крепкий табак и что-то простое, мужское – пот и грубая мыльная стружка. Он уперся ладонями в край стола по обе стороны от меня, склонился. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я видел каждую морщину, вросшую грязь в порах, седые щетинки на щеках. Его дыхание, с легким запахом лука и чего-то крепкого, коснулось моего лица.
«Нет,» – повторил он тише, но еще тверже. Без колебаний. Как закон природы.
«Но почему?!» – вырвалось у меня с обидой ребенка, которому не дали игрушку.
Он не отвел взгляда. Его серые глаза буравили меня.
«Армия, – проскрипел он, – не для маменькиных сынков».
Удар. Прямо в сердце. Точнее, в то самое больное место, ради которого я сюда пришел. Я нахмурился, сжал кулаки. Гнев, обида, отчаяние – все смешалось. Но я не опустил глаз.