Глава 10: Месяц стали и первый зов трубы
Месяц в форте Сен-Дени пролетел, как один долгий, изматывающий, но невероятно насыщенный день. Для меня это было время огненной перековки. Каждый день стирал черты того неуверенного мальчика, что смотрел на меня из зеркала еще месяц назад, заменяя их очертаниями… солдата? Мускулы болели постоянно, мозоли на руках стали привычными, а внутри медленно, но, верно, кристаллизовался какой-то стальной стержень.
Ритм жизни задавала муштра. Строевая подготовка, с ее бесконечными маршами, поворотами и ружейными приемами, поначалу казалась абсурдной пляской. Но мое аристократическое прошлое неожиданно пригодилось – врожденное чувство ритма и координация помогали ловить команды Тибаля на лету. Мои движения, сперва угловатые, день ото дня становились четче, увереннее. Я ощущал, как тело учится подчиняться голосу сержанта без лишней мысли, почти рефлекторно.
Совсем иным адом был армейский вариант фехтования. Изящные па и тонкие выпады детских уроков были забыты как сон. Теперь мой мир сузился до чучела из соломы и мешковины, которое я рубил с ожесточенной силой, разбуженной во мне Жаном. Мои удары, хоть и лишенные сокрушительной мощи товарищей, обретали точность и скорость. Жан, наблюдая за моими яростными атаками, лишь хмыкал: «Мал еще, но злой. Неплохо». Я старался не показывать, как это «мал» меня задевает.
Стрельбище открыло во мне неожиданный талант. Люк, вечно молчаливый и сосредоточенный, первым заметил мой острый глазомер. Я не стал снайпером в одночасье, но научился уверенно поражать мишень размером с человека с разумного расстояния. Скрип взводимого курка, едкий запах пороха – эти звуки и запахи перестали пугать, теперь они мобилизовывали, заставляя сосредоточиться до предела. Теория же – тактические основы, устройство крепости, сигналы трубой – давалась мне легче всего. Тибаль, проверяя мои знания, порой ворчал не без доли гордости: «Голова-то светлая, принц. Жаль, что руки пока из другого места растут». Я знал, он прав.
Именно руки, а вернее, все тело, предавали меня чаще всего. Марш-броски в полной выкладке – а это кольчуга под мундиром!, тяжелый мушкет, набитый ранец и амуниция – оставались для меня настоящим адом. Я задыхался, отставал, а на финише часто падал, не в силах сделать шаг, пока добродушный Пьер не тащил меня подмышку. «Растопишь сало – будешь бегать, как лань!» – подбадривал великан, дружески хлопая меня по спине так, что я чуть не подпрыгивал. Он всегда шутил про этот несуществующий живот, но я-то знал – сала у меня и в помине не было, только кости да ребра, натянутые тугой кожей. Я лишь кряхтел и пытался отдышаться.
Не меньшим испытанием была безупречная чистота. Довести шпагу или сложный замок мушкета до зеркального блеска под придирчивым взглядом Тибаля требовало недюжинного терпения и сноровки. Я быстро узнал, что значит быть осмеянным за «ржавую душу» и нерадивость. А уж бытовые «премудрости» – развести костер под проливным дождем, превратить скудный паек в съедобную баланду, починить лопнувший ремень – и вовсе ставили меня в тупик. Здесь меня спасала братская взаимовыручка: Люк молча чинил то, что ломалось у меня в руках, Пьер подкидывал лишний кусок хлеба или вяленого мяса (особенно после марш-бросков), а Жан, глядя на мои неуклюжие попытки что-то приготовить, мог просто отдать свою порцию, если у меня что-то безнадежно пригорало.
Редкие часы без занятий и караулов становились священным временем отдыха и сближения. В душной таверне у стен форта, пропитанной запахом дешевого вина, лука и пота, мы занимали свой угловой стол. Пиво или крепкий сидр лилось рекой, а разговоры – о жизни, о глупостях, о женщинах – затягивались далеко за полночь. Я, слушая бывалые истории, часто краснел, но не пропускал ни слова, раскрыв рот. Однажды, после третьей кружки сидра, Тибаль, развалившись на скамье, ткнул пальцем в меня:
«Ну, принц, признавайся. Какая она, твоя вдова-то? Во всех подробностях. Глаза? Волосы? Носик? А то мы тут гадаем, стоит ли овчинка выделки!»
Разгоряченный сидром и атмосферой небывалого доверия, я оживился. Глаза мои заблестели. «Глаза… как два озера в сумерках. Глубокие, темные, с тайной. Волосы… каштановые, как спелый лесной орех, падают волнами… Носик…» – я замялся, пытаясь найти достойные слова, – «…идеальный. Небольшой, прямой. Как у греческой богини! И губы…» Я внезапно замолчал, смущенно осознав, что выболтал слишком много.