Я кивнул, решив немедленно исправить сложившуюся ситуацию.
В один из своих выходных, перед самым уходом со службы, мне вручили грязноватый конверт – письмо от отца. Мое сердце радостно дрогнуло – весточка из дома! Но дисциплина и желание прочитать его не на бегу, а в спокойной обстановке взяли верх. Я сунул конверт за пазуху мундира, решив прочесть уже в «Лодочке».
Добравшись до «Лодочки», я уже протягивал руку к двери, как вдруг из-за нее донеслись приглушенные, но явно взвинченные женские голоса:
«...я тогда Шарля ждала, а ты увела!»
«Потому что ты ему надоела со своими глупыми сказками! А он любит, когда...»
«Врешь! Он сам сказал, что мои волосы...»
«Деточка, он не мог тебе так говорить! Только со мной он...»
Спор. Очередной спор обо мне. О том, кто сегодня будет с «Принцем». Мне стало одновременно неловко и... приятно. Эта женская суета вокруг меня, пусть и в стенах публичного дома, льстила моему мужскому самолюбию, подчеркивая мою возросшую ценность. Я улыбнулся про себя, отгоняя смущение, и толкнул дверь, готовый уладить финансовый вопрос сразу с мадам и забыться в ласках.
Та кивнула мне на комнату и сказала ждать. Теперь я сидел в небольшой, уютно-пошловатой комнатке. Тусклый свет масляной лампы рисовал тени на стенах, обтянутых дешевым бархатом. Воздух был пропитан сладковатыми духами, пылью и ожиданием. За дверью слышались приглушенные смехи, шепот, чьи-то быстрые шаги – обычная жизнь этого места. Девушка задерживалась.
Я скинул мундир, оставшись в простой рубахе, подчеркивавшей мощь моего торса. Рассеянно разглядывал безвкусную картину на стене, чувствуя приятное предвкушение и легкую усталость после недели напряженной службы. Мои мысли витали о вчерашней успешной засаде. Вспомнив о письме, я достал конверт, присел на край широкой кровати и торопливо разорвал его. Глаза пробежали по строчкам: сестры на море, матушка здорова, отец пишет тепло, с гордостью упоминает мою службу… И вот оно. Строки, которые сначала не зацепили взгляд, а потом впились, как нож:
«…и еще новости, сын мой. Графиня Елена де Вольтер вышла замуж. За графа Леонардо де Виллара. Свадьба была в прошлую субботу. Она сияла от счастья…»
Вышла замуж. За графа Леонардо де Виллара. Сияла от счастья.
Воздух вырвался из легких со свистом. Мир в уютной комнатке с дешевым бархатом закачался. Я перечитал. Снова. Буквы плясали, сливались. Чужое имя. Чужой титул. Чужой муж. Ее муж.
«…ты давно уже доказал всем, что стал настоящим мужчиной, мой дорогой мальчик. Доказал своей отвагой, своей силой, своей верностью долгу. Возвращайся домой. Ты нам очень нужен…»
Доказал? Кому? Отцу? Матери? Тибалю? Товарищам, которые хлопали меня по плечу? Мадам Гислен? Девушкам, чьи взгляды ласкали мои мускулы? Не ей. Никогда теперь.
Боль. Острая, рвущая, как шрапнель в груди. Она разорвала меня изнутри, сжала горло ледяной тиской, вытеснив предвкушение, гордость, саму жизнь. Потом пришла пустота. Глухая, леденящая, бескрайняя пустота. Письмо выпало из ослабевших пальцев на пестрый ковер.
«Не успел».
Эти слова застучали в висках, заглушая доносившийся из коридора смех. Я представлял тысячу раз: вернуться не просто солдатом, а победителем. Сильным, закаленным, с орденом на груди (я тайно мечтал о нем!). Подъехать к ее имению не робким мальчишкой, а мужчиной, чья стать и взгляд говорят сами за себя. Найти ее. Посмотреть в те глубокие глаза. Показать ей, кем я стал. Чего достиг. Заслужить ее удивление, уважение… а может, даже и пробудить то чувство, ради которого я рвался в эту грязь, боль и опасность – стать достойным ее.
А теперь… всё кончено. Она принадлежит другому. Графу де Виллару. Я помнил сплетни. Молодой повеса! Он – муж. Тот, кто имеет право на ее улыбку, ее тело, ее имя у алтаря. Той, кому я уже никогда не смогу ничего доказать. Мои подвиги, мои стальные мускулы, мое бесстрашие в бою – все это превратилось в жалкую кучку пепла перед этими несколькими строчками.
Свет померк. Тусклый свет лампы в комнате утех стал казаться погребальным. Звуки жизни за дверью – шепот, смех, скрип кровати – стали плоскими, чужими, раздражающими. Весь мир сжался до листка бумаги на полу и до ледяной пустоты внутри, где раньше пылала надежда. Теперь там зияла черная бездна невосполнимой потери.
«Не успел».
Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Боль сменилась жгучей, бессильной обидой. На кого? На отца, приславшего весть? На Елену, выбравшую другого? На судьбу, так жестоко подшутившую? На самого себя – за то, что не стал сильнее, храбрее, лучше, быстрее? Я не знал. Знать было бессмысленно. Значение имела только эта сокрушительная, окончательная потеря. Мой маяк, моя недостижимая звезда, ради которой я горел все эти месяцы, погасла. Навсегда.