«Иди поешь, солдат. Скоро в путь. Дорога ждет.»
Я зашел в прохладную сень постоялого двора. Боль была со мной. Но она больше не правила мной. Она была частью меня. Как шрам. Как память. А впереди… впереди была дорога. И жизнь. Где место для новой любви еще не было занято.
Глава 19: Шрамы и тени
Конь подо мной мерно покачивался, сливаясь с ритмом дороги. Мы выдвинулись на рассвете, оставив за спиной городок у переправы – клубок запахов, случайных улыбок и ледяного щелчка в душе. Физически мы двигались вперед, уносимые копытами по пыльной трассе. Эмоционально же... казалось, часть меня осталась там, в душной комнатке с решетчатыми ставнями, наблюдая, как жирная рука купца ложится на колено девушки с лицом моей мечты.
Внешне – спокоен. Рука уверенно держит поводья, спина прямая, как и подобает солдату. Внутри – хрупкость перегоревшего стекла. Каждый стук копыт по твердой земле отдавался глухой болью под ребрами. Не острой, не рвущей, как прежде, а тяжелой, ноющей. Как шрам, который только начал стягиваться, и любое неловкое движение напоминает о его существовании.
Всплывали образы. Непрошеные, навязчивые. Золотистые волосы Адель в утреннем свете, ее взгляд – сперва растерянный, потом полный жгучего стыда. И поверх него – вечное, невозмутимо-спокойное лицо Елены, каким я видел его в последний раз в саду ее поместья. Две тени, сплетенные в одну мучительную галлюцинацию. «Прости...» Шепот, унесенный ветром там, на пороге. Кому я это сказал? Адель? Елене? Себе? Черт побери, это было безумие. Безумие, на которое меня толкнула боль. Тибаль был прав. Жестоко прав.
Я украдкой наблюдал за своими братьями по оружию. Они чувствовали. Как иначе?
Тибаль ехал чуть впереди, его обычно развязная посадка в седле сегодня казалась более собранной. Он не оглядывался часто, но его внимание, как щуп, периодически возвращалось ко мне. Не назойливо, но ощутимо. Старший сержант, потерявший когда-то родного брата и нашедший странную замену во мне, «Принце», чувствовал мою рану. И молчаливо стоял на страже, готовый в любой миг прикрыть – словом или делом.
Пьер, обычно неиссякаемый родник глупых шуток и солдатских баек, сегодня щедро сыпал остротами, но они были... аккуратными. Обходили острые углы, не касались женщин, не лезли в душу. Он бросал реплики в воздух, больше для Люка или просто для шума, чтобы заполнить тягостную тишину. Его привычный хлопок по плечу, когда мы остановились напоить коней, был не таким оглушительным, а скорее... ободряющим.
Люк, наш тихий следопыт, был молчаливее обычного. Его глаза, зоркие и привыкшие читать землю как книгу, были прикованы к дороге, к опушкам леса. Он что-то искал. Или кого-то? Его молчание было не просто отсутствием слов, а напряженным вниманием.
Жан... Жан погружен в себя. Он ехал чуть сзади, его мощная фигура в седле казалась монолитом. Но взгляд его, обычно прямой и немного угрюмый, был устремлен куда-то внутрь, в собственные тени. Что его гложило? Воспоминания о доме? Свои чувства к умершей семье? Или что-то иное? Он чистил ружье утром с каким-то особым усердием, будто вымещал что-то на металле и дереве.
Дорога вилась меж холмов, то ныряя в тенистые дубравы, то выныривая на солнцепек. Пейзажи были живописны – сочные луга, перелески, синева далеких гор на горизонте. Но красота эта сегодня казалась настороженной. Глухие леса, в которые мы заезжали, дышали сыростью и тайной. Попадавшиеся хутора выглядели заброшенными: заколоченные ставни, пустые загоны, высохшие колодцы. Тишина вокруг них была не мирной, а зловещей. Как будто жизнь отсюда ушла не по своей воле, а была выметена чем-то темным и беспощадным.
Именно в одной из таких дубрав Люк внезапно поднял руку, сигнализируя к остановке. Он бесшумно соскользнул с седла и припал к земле у края тропы, где грязь смешивалась с прошлогодней листвой. Мы замерли, руки инстинктивно легли на эфесы шпаг, на приклады мушкетонов.
– Что там? – тихо спросил Тибаль, подъезжая.
Люк провел пальцем по едва заметному углублению в грязи, потом по-другому, чуть дальше. Он поднял голову, его глаза сузились.
– Следы. Не волчьи... Не оленьи. – Он ткнул пальцем в четкий, но смазанный отпечаток. – Сапог. Армейский, грубой выделки. Но не наши. – Он перевел взгляд на кусты чуть поодаль, где ветки были неестественно сломаны на высоте пояса. – И не просто шли. Крались. Маскировались. – Он поднялся, пыль стряхнул с колен. – Двое. Может, трое. Шли параллельно дороге... или выслеживали кого-то на ней. День-два назад. После дождя.
Тибаль нахмурился. Его взгляд стал жестким, профессиональным.