Тибаль секунду колебался, оценивая темнеющее небо и крутизну склона. Капля упала ему на нос. Потом еще одна. Чаще.
– Веди, Пьер. Быстро!
Пьер не заставил себя ждать. Он ловко соскочил с коня, бросил поводья Люку, и первым ринулся вверх по едва заметной звериной тропке, расчищая путь саблей от колючего кустарника. Его мощная фигура, обычно кажущаяся несколько неуклюжей, двигалась с удивительной ловкостью и уверенностью горного жителя. Он не просто шел – он чувствовал камень под ногами.
– Сюда! Крепче держи коней! – кричал он, помогая Жану подтянуть споткнувшуюся вьючную лошадь. Камень под ее копытом подался. Жан рванул повод, но скользкая грязь уже увлекала животное и тяжелый тюк вниз, к обрыву. Пьер, не раздумывая, бросился наперерез, упершись плечом в круп лошади, а другой рукой вцепившись в скалу. Мышцы на его руках вздулись буграми. Он зарычал, не от боли, а от усилия, удерживая огромный вес. Люк мгновенно был рядом, подхватив поводья и оттягивая лошадь в сторону от края. Вместе они спасли и животное, и драгоценный груз.
– Спасибо, брат, – хрипло выдохнул Жан, его обычно угрюмое лицо смягчилось на мгновение.
– Пустяки! – отмахнулся Пьер, уже мокрый от пота и первых капель, но глаза его горели. – За мной!
Под скальным навесом было тесно и сыро, но это было спасение. Едва мы втиснули внутрь взмыленных коней и самих себя, как небеса разверзлись. Ливень обрушился на склон с такой яростью, что за стеной воды ничего не было видно. Грохот был оглушительным – рев воды, гулкие раскаты грома, грохот камней, срывавшихся где-то выше. Мы стояли, прижавшись к холодному камню, дышали тяжелым, влажным воздухом, слушая разъяренную стихию. Вспышки молний на миг выхватывали из мрака наши напряженные лица и белые глаза лошадей.
Именно в одну из таких ослепительных вспышек Люк, стоявший ближе к краю навеса, резко дернулся и глухо ахнул. Что-то темное мелькнуло снаружи.
– Там! – успел крикнуть он, прежде чем в тесноту, пользуясь грохотом грома, ворвались четверо. Не солдаты, не разведчики – оборванцы, с дикими лицами и засаленными ножами в руках. Мародеры, решившие поживиться на застигнутых врасплох путниках.
Теснота превратила бой в кошмар. Не было места для шпаг, для мушкетов. Только кулаки, ножи, сапоги, зубы и ярость. Один набросился на меня, вонзив нож в рукав мундира. Боль пронзила, но адреналин заглушил ее. Я поймал его руку, вывернул, услышал хруст кости и его дикий вопль, заглушенный громом. Рядом Пьер, прижав одного бандита к стене, бил его головой о камень с тупым, методичным упорством. Жан, могучий, как медведь, схватил другого за горло и грудь и с размаху швырнул его в стену ливня. Тот исчез в водяной пелене с коротким вскриком. Тибаль и Люк расправились с третьим почти синхронно – сапог в живот от Люка и точный удар эфесом по виску от сержанта.
Бой закончился так же внезапно, как и начался. Двое мародеров лежали без движения в грязи под навесом, третий был сброшен вниз. Четвертый – тот, чью руку я сломал, – скулил, прижимаясь к стене, его глаза бегали от нас в животном страхе.
Тибаль подошел к нему, вытащил из ножен кинжал. Не для удара. Чтобы почистить ногти. Спокойно, методично.
– Кто? – спросил он тихо, но его голос перекрыл грохот ливня. – Кто вас выслал?
Мародер трясся, бормоча что-то невнятное. Плевок смешался с грязью и дождем на его щеке.
– Говори, крыса, пока жив! – рявкнул Пьер, все еще на взводе, его кулаки были сжаты.
– Х-Хозяин... – прохрипел пленный, глотая дождевую воду. – Сказал... большая добыча... офицеры с деньгами... по этой тропе... – Его глаза дико забегали. – Он знает... он все знает! Отпустите! Ради Бога!
– Какой Хозяин? – в упор спросил Тибаль, наклоняясь. – Имя? Где?
Но мародер только закатил глаза и забормотал бессвязно о «тенях», о «глазах в лесу», о том, что «Хозяин не прощает». Он был больше не в себе, затравленный и сломленный.
Тибаль выпрямился, его лицо было каменным. Он взглянул на меня, потом на других. В глазах читалось одно: «Нас не просто выслеживают. Нас ждут».
Пьер стоял, тяжело дыша, глядя на пленного. Не возбужденный, а... задумчивый. Словно увидел что-то знакомое и неприятное в этом диком страхе. Жан молча перевязывал Люку порезанное предплечье – тот получил царапину в давке.
Мы перевели пленного вглубь навеса, привязали. Ливень бушевал, но напряжение внутри было сильнее стихии. Вопросы висели в воздухе, густые, как дождевая завеса: Кто этот «Хозяин»? Как он узнал о нас и нашем маршруте? Были ли эти мародеры его людьми или просто шакалами, почуявшими «большую добычу»?
Я прислонился к холодному камню, ощущая боль в руке от пореза и глухое эхо боли под ребрами. Вспышка молнии осветила лицо Жана. Он сидел напротив, чистил свой нож от грязи. И снова его взгляд нашел меня. Тот же тяжелый, оценивающий взгляд, что был у костра прошлой ночью. Но теперь в нем читалось нечто большее. Решение?