– Жив! – прошептал я, хватая его под мышки, пытаясь поднять. Он был невероятно тяжел, безвольный. – Помогите!
Бой вокруг стихал. Люк добивал последнего бандита. Жан, прижимая раненое предплечье, подбежал ко мне. Тибаль, тяжело дыша, прикрывал нас пистолетом, глядя в сторону лагеря – там уже поднимался крик, зажигались новые факелы. Погоня.
– Тащи! – скомандовал Тибаль, его голос был хриплым, но твердым. – Люк, вперед, ищи тропу! Жан, прикрой! Я сзади!
Жан, стиснув зубы от боли, подхватил Пьера за ноги. Я – под грудь, стараясь не касаться жуткой раны. Кровь Пьера текла по моим рукам, теплая и липкая. Он стонал, беззвучно шевеля губами. Его тело было холодным.
Мы понеслись через лес, как затравленные звери. Люк, наш призрачный следопыт, вел нас окольными тропами, петляя, сбивая след. Сзади, все ближе, слышался лай собак и дикие крики преследователей. Выстрел грянул где-то слева, пуля просвистела мимо, сбив кору с сосны. Мы бежали, спотыкаясь, задыхаясь, чувствуя, как силы покидают не только Пьера, но и нас.
Чудом, ценой нечеловеческих усилий, мы оторвались. Вырвались на открытый склон, где ветер выл, сдувая следы, и рухнули в небольшой овраг, скрытый от глаз. Положили Пьера на плащ Жана. Он был бледен как смерть, дыхание – поверхностное, хрипящее. Темное пятно на груди расползалось. Рана на бедре сочилась густой, темной жидкостью. Жан сидел рядом, бледный, сжимая окровавленную тряпку на руке. Люк, как тень, исчез в темноте – искать воду, осматривать местность.
Тибаль стоял над Пьером, его лицо в лунном свете было изможденным и старым.
– Дурак... – прошептал он, но в голосе не было злобы. Была бесконечная усталость и горечь. – Дорогое твое рыцарство, болван...
Я сидел на корточках, глядя на свои руки, покрытые кровью Пьера. «Моя вина. Я видел его уход. Я не остановил». Чувство ответственности давило грузом. Я позволил боли, иллюзиям ослепить меня раньше, а теперь позволил безрассудству товарища поставить всех на грань гибели.
– Выживет? – спросил я, голос сорвался на шепот.
Тибаль мрачно покачал головой, глядя на синеву вокруг раны.
– Рана глубокая. Потерял море крови. А этот яд... – Он ткнул пальцем в сторону торчащего ножа. – Не знаю. Шансы... малы. Очень малы.
Он посмотрел на меня, потом на Жана, на темноту, откуда должен был вернуться Люк.
– Они теперь знают, что мы здесь. И знают, что мы тронули их людей, – его голос был ледяным. – Охота началась по-настоящему. Они не успокоятся. Не отпустят. Им нужны наши головы. И депеша.
Жан глухо застонал, сжимая раненую руку.
– Как тащить его? – Он кивнул на Пьера. – Он не выдержит тряски. А без скорости... нас настигнут.
Пьер застонал слабее. Его веки дрогнули, один уцелевший глаз открылся, замутненный болью и жаром. Он попытался что-то сказать. Только хрип и кровавые пузыри на губах.
– М... Мари... – прошептал он так тихо, что я едва расслышал. Потом его глаз снова закрылся.
Тишина в овраге стала гробовой. Прерывалась только хриплым дыханием умирающего друга. Мы заплатили за его безрассудство. Жан – кровью. Пьер – жизнью, которая утекала с каждой секундой. Мы все – потерей скрытности и яростью целой банды на хвосте. Цена была чудовищной. И счет еще не закрыт. Как дотащить Пьера до помощи, которой, возможно, не существует? Как теперь, будучи загнанными, израненными, с умирающим на руках, выполнить задачу против двухсот озверевших головорезов?
Лунный свет холодно лился на бледное лицо Пьера. Ответа не было. Только свист ветра в овраге да далекий, зловещий лай собак, все приближающийся. Погоня не закончилась. Она только начиналась. И мы были в самом ее эпицентре.
Глава 23: Лазарет и липкий страх
Люк вернулся через четверть часа, ведя за собой на коротком поводке нашего пленника – того самого, бормотавшего о «Хозяине» мародера. Лицо негодяя было перекошено от страха и усталости. «Не оставлять же такую ценность на тропе следопытам», – буркнул Люк в ответ на немой вопрос Тибаля, его тенистые глаза были нечитаемы. Жан тут же взял поводок, притянув пленного к себе с такой силой, что тот чуть не грохнулся. «Шагай, тварь, и не вздумай пикнуть», – прошипел Жан, и пленный заковылял рядом с ним, понурив голову.
Каждый шаг был пыткой. Не столько для ног, сколько для души. Мы несли Пьера на скрепленных плащах, как на носилках. Его тело было безжизненной гирей, лишь прерывистый, хриплый кашель в груди напоминал, что искра жизни еще теплится. Кровь сочилась сквозь наши попытки перевязать рану, капая на камни тропы – алый след для любой погони. Жан шагал, стиснув зубы, его рана на предплечье была перетянута грязным ремнем, лицо серое от боли и усталости. Люк, наш призрак, казалось, таял на глазах от напряжения постоянной слежки и прокладывания пути в кромешной тьме. Тибаль шел последним, его спина была согнута не от тяжести, а от груза ответственности. Его взгляд метался, сканируя каждый куст, каждую тень. Погоня отстала, но ее призрак висел над нами – лай собак то приближался, то затихал, сводя с ума.