– Когда вернусь в село… пошлю гонца. В гарнизон. Расскажу. Может, солдаты подоспеют… если успеют.
Мы стояли вокруг грубой скамьи, где лежал Пьер, ставший лишь тенью себя. Его дыхание – мелкое, клокочущее. Лицо – землистое, покрытое липким потом. Та самая «сила духа» угасала с каждым часом. Гнилостный запах висел в воздухе, невыносимый, как предвестие конца.
Тибаль оперся лбом о прохладную стену из глины и камня. Его плечи были согнуты под невидимым грузом. Жан сидел на полу, спиной к стене, тупо глядя на свою перевязанную руку. Люк, вернувшийся с пустыми руками, стоял у окна, его зоркие глаза сканировали серый, моросящим дождем затянутый рассвет, но видели, наверное, только следы погони, которые могли появиться в любую минуту.
Липкий страх сменился липким отчаянием. И страшным выбором.
Ждать? Сидеть у постели умирающего друга, слушая его предсмертный хрип, пока банда Леграна, как стая волков, не обложит ферму со всех сторон? Они придут. Знали они нас, знали, куда мы могли податься. Ждать – значит подписать смертный приговор всем. И Пьеру тоже – его просто добьют на наших глазах. Ждать солдат? Это могло занять дни… которых у Пьера не было.
Идти? Бросить Пьера здесь, одного, в агонии, на попечение испуганной старухи? Рваться к Старой Мельнице, этой цитадели мести, будучи измотанными, ранеными, с пустыми мошнами и пленным на руках? Шансов – ноль. Самоубийство.
Казалось, тупик. Абсолютный. Безысходный.
Именно тогда во мне что-то переломилось. Боль, вина, страх – все это кипело, как смола, а потом… остыло. Превратилось во что-то твердое. Холодное. Острое, как клинок. Я посмотрел на Пьера – на его исковерканное болью лицо, на ужасную рану, нанесенную отравленным леграновским ножом. Я вспомнил его дикий крик: «Мари!» Вспомнил его ярость, его безрассудную, роковую попытку спасти. Он не мог действовать иначе. А я? Я мог.
Я выпрямился. Голос, когда я заговорил, звучал чужим – низким, спокойным, без тени сомнения.
– Мы идем. К мельнице. Сейчас.
Тибаль медленно повернул голову. Его глаза, усталые и воспаленные, встретились с моими. В них не было возражения. Был вопрос.
– Принц… – начал он, но я перебил.
– Ждать – смерть. Его. Наша. Ждать – значит дать Леграну время собрать всю свою свору и навалиться на нас здесь. Или найти нас по дороге позже, когда мы потащим Пьера куда-то. Ждать солдат – это лотерея, в которую Пьер проиграет наверняка. – Я сделал шаг к скамье, глядя на бледное лицо друга. – Идти – шанс. Маленький. Безумный. Но шанс. Ударить первыми. Пока они не оправились после наших стычек, пока не ждут нас у мельницы так скоро. Пока Легран считает, что мы либо бежим, либо сидим в страхе. – Я повернулся к ним, ко всем. – Уничтожить Леграна – не просто выполнить приказ. Это единственный шанс спасти Пьера. Если яд и гниль его не добьют, то бандиты Леграна добьют точно, найдя его здесь. Уничтожить Леграна – значит обрубить голову змее. Без него эта свора разбежится. И тогда… тогда у Пьера появится шанс. У нас – путь к отступлению. У депеши – шанс дойти. А солдаты батюшки… пусть будут бонусом, если успеют.
Я подошел вплотную к скамье. Склонился над Пьером. Его дыхание было едва слышным. Я положил руку на его холодный, мокрый от пота лоб. Не знаю, слышал ли он. Но я должен был сказать.
– Держись, брат, – прошептал я так тихо, что только он мог бы расслышать. – Держись. Мы идем за Мари. Мы идем за твою месть. И за нашу. Ты не один. Услышал? Не один. Вернись к нам. Вернись. Я приведу ее к тебе. Клянусь. На твоей крови.
Я выпрямился. На моей руке остался холод его пота. И капля его крови, темная, почти черная. Я не стер ее.
– Клянусь, – повторил я громче, глядя уже не на Пьера, а на Тибаля, Жана, Люка. – Клянусь кровью моего брата. Мы найдем Леграна. Мы уничтожим его. Мы спасем Мари. И мы вернемся за Пьером. Кто со мной?
Тибаль смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом его губы сжались в тонкую линию. Он медленно кивнул. Один раз. Решительно.
– Я с тобой, Принц. До конца.
Жан поднялся с пола. Медленно, как гора, приходящая в движение. Он не сказал ни слова. Просто подошел к скамье, посмотрел на Пьера, потом на меня. Его угрюмые глаза горели тем же холодным огнем, что и мои. Он кивнул. Грубо. Коротко.
Люк оторвался от окна. Его лицо, обычно непроницаемое, было напряжено.
– Я с тобой.
Старуха, наблюдавшая из темного угла, пробормотала что-то невнятное, крестясь. Мы проигнорировали. Было не до нее.
Действовали быстро, как в бою. Пополнили фляги водой. Заправились черствым хлебом и салом, что дала старуха. Перевязали рану Жана свежим тряпьем. Проверили оружие.