Мы отползли глубже в кусты, заняв позиции с видом на главный вход и подходы к мельнице. Тишина вокруг была теперь не предгрозовой, а гнетущей, полной невидимых угроз. Рассвет над Черным Озером не принес света. Он принес тяжелое, липкое ожидание. Началась охота. Но кто охотник, а кто добыча – пока решалось в мрачных горах, куда ушли следы Леграна. Мы замерли, вцепившись в оружие, глаза впились в пустые окна и зияющий дверной проем мельницы. Адреналин сменился выдержкой снайпера. Мы пришли убивать. И будем ждать свою цель столько, сколько потребуется. Клятва на крови Пьера висела в сыром воздухе, требуя расплаты.
Глава 25: Ткань тишины
Время потеряло смысл. Оно текло не часами, а сменой света и тьмы, холодом росы и жаром солнца, скованностью мышц и бесконечным ожиданием. День. Ночь. Еще день. Мы вросли в землю у Черного Озера, слились с гнилыми корнями ольхи и сырым мхом. Старая Мельница стояла напротив, немой укор, черная громадина, пожирающая тени. Пустая. Все так же пустая.
Первые сутки прошли в адреналиновом оцепенении. Каждый шорох – враг. Каждое движение ветки – затаившийся убийца. Уши звенели от напряжения, впитывая каждый звук: шелест листьев, жужжание мухи, далекий крик одинокой птицы над черной гладью озера. Тело болело от неудобной позы, от камней под бедром, от холода, пробиравшего сквозь мокрую ткань плаща. Но боль была фоном, назойливым, но терпимым. Главным был звук. Звук их возвращения. Звук, который не раздавался.
К ночи первого дня адреналин выгорел, оставив ледяную усталость и зудящую в венах ярость. Клятва крови за Пьера жгла ладонь, где засохла его кровь. Каждая минута здесь – украденная у него жизнь. Мы спали урывками, по очереди, по полчаса. Сон был тяжелым, тревожным, прерывался от каждого скрипа дерева или всплеска рыбы. Просыпался – и первым делом впивался взглядом в мельницу. Все так же слепая, все так же немая. Жан, деливший со мной первую вахту сна, храпел тихо, по-звериному. Люк, казалось, не спал вовсе, его силуэт был лишь чуть темнее ночи. Тибаль ворочался, его дыхание было прерывистым – мозг сержанта даже во сне проигрывал тактику.
Второй день принес не облегчение, а медленное, разъедающее отчаяние. Солнце, пробившееся сквозь утренний туман, было насмешкой. Оно высушило росу на траве, но не на душе. Мухи стали наглее, облепляя лицо, руки. Голод грыз пустое нутро, но есть не хотелось. Черствый хлеб из мошны лежал мертвым грузом. Мы пили воду из фляг малыми глотками, растягивая. Разговаривали жестами, взглядами. Слова были лишними, энергозатратными. Даже мысли текли вязко, как смола. «Где они? Обманул пленный? Ушли насовсем? Пьер… держится ли?»
Тень от мельницы медленно ползла по земле, как стрелка гигантских часов, отсчитывающих наш провал. Полдень. Послеполуденная жара. Вечерело. Солнце клонилось к горам на западе, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона. Над озером снова начал стелиться туман, холодный и липкий. Я уже начал верить, что мы просидим здесь вечность, превратимся в камни от бессилия и ярости, как Люк резко сжал мою руку. Не глядя, он указал пальцем чуть вправо от мельницы, к опушке леса.
Движение.
Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Веки слиплись от напряжения, я протер их тыльной стороной ладони, впиваясь взглядом в указанное место. Да. Оно было там. Фигура. Невысокая. Сгорбленная. Двигалась медленно, крадучись, от дерева к дереву. Женская? Да. Девушка. Грязная, в оборванном платье цвета земли. Лица не разглядеть, но видно, как она оглядывается. Постоянно. Через плечо. Назад. В стороны. Как загнанный зверек.
Надежда, дикая и нелепая, вспыхнула во мгле отчаяния. Мари? Рука сама потянулась к шпаге, нога напряглась, чтобы рвануть вперед, вырвать ее из когтей этого места, выполнить клятву…
Железная хватка обхватила мое запястье. Жан. Его пальцы, твердые как камень, впились в плоть. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к девушке, но в нем не было надежды. Только холодная, хищная настороженность. Он наклонился ко мне так близко, что губы коснулись уха, и прошипел, едва слышно, но с такой силой, что дрожь пробежала по спине:
– Подстава. Приманка. Чуешь? Как волк чует капкан. Жди.
Его слова были ледяной водой. Он был прав. Слишком… чисто. Слишком на виду. Никакой поклажи. Ни ведра, ни связки хвороста. Просто девушка, которая крадется, но почему-то не боится выходить на открытое пространство у самой мельницы. И эти оглядки… Не от страха. А чтобы убедиться, что за ней следят?