— Комиссар? — переспросил он. — Это… огромная честь для столь юного возраста, сын мой. И огромный риск. Ты понимаешь это?
— Понимаю, отец. Но это моя воля и воля короля.
Он тяжело вздохнул, и в его глазах я увидел не гнев, а тяжелую, сдержанную гордость.
— Тогда я не вправе тебя удерживать. Ты выбрал путь воина и слуги Франции не на словах, а на деле. Дом де Сен-Клу может гордиться тобой. — Он встал и положил мне руку на плечо. — Возвращайся с победой, сын.
Матушка, видя его решимость, лишь тихо всхлипнула и кивнула, не в силах вымолвить слова.
Начались лихорадочные сборы. Неделя до отплытия пролетела как один день. Упаковывались сундуки, готовились бумаги, нанималась свита. Тибаль, узнав о назначении, лишь хрипло рассмеялся и сказал: «Ну что ж, мальчик, значит, придется тебя еще поучить, как выживать в тех краях». И с новой энергией взялся за подготовку.
Я смотрел на удаляющиеся огни Парижа из окна кареты, везущей нас в Гавр. Позади оставалась прежняя жизнь. Впереди лежало неизвестное будущее, полное опасностей и возможностей. Я был больше не просто Шарль де Сен-Клу. Я был королевским комиссаром. И моя настоящая служба только начиналась.
Глава 31. Братство и море
Путь в Гавр был стремительным и пыльным. Затем — бесконечное ожидание на ветреном рейде, пока на горизонте не выросла угрюмая громада королевского фрегата «Энтрепид». Он пах смолой, соленым ветром и дисциплиной — запах, знакомый нам обоим.
Нас приняли на борт с подобающими почестями, ведь на борту был королевский комиссар. Но как только трап убрали, а паруса наполнились ветром, корабельная жизнь поглотила нас. Моя каюта, хоть и капитанская, была тесной. Тибаль, отказавшийся от отдельной каюты, устроился в кубрике с офицерами, заявив, что иначе затоскует по армейской коммуне.
Именно здесь, в этом плавучем мире, наше братство закалилось, как сталь. Первые дни я боролся с морской болезнью, лежа на койке и стараясь не смотреть на качающиеся стены. Тибаль, старый солдат, терпеть не могший море, но скрывавший это, лишь похаживал вокруг да посмеивался своим хриплым, душевным смехом.
— Ну что, братец, не по нраву ли качка? — подкалывал он, присаживаясь на сундук. — А я-то думал, ты после мельницы Леграна ко всему привык. — В его голосе не было и тени подобострастия, только теплое, братское подтрунивание.
Он не давал мне раскисать. То тащил на палубу «подышать воздухом», то вручал свою двойную порцию соленой говядины, приговаривая: «Ешь, комиссар, силы нужны. Ты у нас теперь думать должен за двоих». И мы сидели на ящиках с провизией, глядя на бескрайнюю синеву океана, и он рассказывал истории — о своей деревне, о погибшем младшем брате, о смешных и страшных случаях из армейской жизни. Мы смеялись до слез, и в этих редких моментах я забывал о своем новом звании, а он — о своем решении уйти из армии. Мы были просто Шарлем и Тибалем — братьями, которых связала не кровь, а пролитая вместе кровь.
Но были и трудности, куда серьезнее качки. Однажды налетел жестокий шквал. Небо почернело, волны вздымались высотой с мачту. «Энтрепид» трещал по швам. Я, как и все, вцепился в канат, сердце колотилось от страха. И тут я увидел Тибаля — он не орал команды, как капитан, а молча, с железной солдатской выдержкой, работал рядом с матросами, его мощные руки тянули снасти, его спокойствие действовало лучше любых слов. Он ловил мой взгляд и коротко кивал: «Держись, брат». В ту ночь мы снова были солдатами в одной цепи, выживающими вопреки всему.
После шторма настали дни утомительного штиля. Жара стала невыносимой, вода протухала. Воздух стоял тяжелый, неподвижный. Среди команды начался ропот. Я отдавал приказы о распределении провизии, а Тибаль, пользуясь своим авторитетом бывалого служаки, следил за их исполнением, одним своим видом усмиряя возможных бунтовщиков. Мы стали командой — он мой старший товарищ, моя правая рука и голос здравого смысла, я — официальная власть и стратег.
Недели слились в одно монотонное месиво из соленой воды, парусины и палящего солнца. Но однажды утром вахтенный пронзительно крикнул с мачты: «Земля!»
Мы высыпали на палубу. На горизонте, сначала как призрачная дымка, а затем все четче, проступала полоса изумрудной зелени. Воздух принес новые запахи — влажной земли, гниющих водорослей и чего-то незнакомого, пряного, тропического.
Тибаль встал рядом со мной у борта, его обычно хмурое лицо озарилось редкой, спокойной улыбкой.
— Ну, братец, прибыли, — произнес он тихо, без привычной хрипоты. — Совсем как в тех сказках, что моему малому Ванюшке рассказывал. Только помни, под этой красотой — адская жара и человеческая злоба. Но ничего. — Он уверенно хлопнул меня по плечу. — Мы с тобой уже прошли через один ад. И этот одолеем. Вместе.