Я потушил последнюю свечу и вышел из кабинета. Резиденция погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь скрипом половиц под моими сапогами. Лестница тонула во мраке, и я спускался почти на ощупь, держась за перила. Мысли путались, сливаясь в одно усталое месиво, но сквозь него упрямо пробивался один образ — огромные, полные слез и благодарности глаза цвета лесного ореха. Аделина. Почему ее судьба так внезапно врезалась в мою, и без того перегруженную обязанностями жизнь?
Я вышел на улицу. Ночной воздух, все еще теплый и влажный, был сладок и свеж после спертой атмосферы кабинета. Город был непривычно тих. Ни криков, ни звуков грабежа. Лишь где-то вдалеке мерно шагали патрули, да из портовых кабаков доносился приглушенный гул голосов.
Тибаль проделал адскую работу. Видны были следы недавней суеты — подметенные улицы, убранные в кучи обломки повозок и мусор. Порядок еще не был идеальным, но хаос отступил, затаился в темных переулках, выжидая. Это было уже огромным достижением. Одной проблемой меньше. Я мысленно поблагодарил своего верного друга. Он был моей скалой, моей опорой в этом аду.
Мне не хотелось возвращаться в пустые, наполненные призраками прошлого покои губернаторского дома. Я пошел наугад, вдоль потемневших домов, стараясь ни о чем не думать. Просто дышать. Просто идти. Но ее глаза преследовали меня, как наваждение.
В конце концов, усталость взяла свое. Ноги сами понесли меня обратно. Я поднялся в свои апартаменты, едва ощущая под собой ступени. Войдя в спальню, я не стал даже зажигать свет или раздеваться. Скинул сапоги, расстегнул воротник мундира и повалился на широкую, жесткую кровать.
Тело немело от усталости, но сознание еще цеплялось за оборванные нити дня: за цитаты из отчетов, за надменное лицо де Монтобана, за уверенные команды Тибаля… И за нее.
Перед самым сном, на той грани между явью и забвением, мне снова явились они. Огромные, доверчивые, прекрасные ореховые глаза. Они смотрели на меня не с мольбой, а с тихой надеждой. И в последний миг перед тем, как погрузиться в глубокий, беспробудный сон, я поймал себя на мысли, что хочу снова их увидеть. Не во сне. Наяву.
***
Голова гудела, словно в нее вбили десяток гвоздей. Я с трудом открыл глаза. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, резал глаза. Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна и тяжелые мысли, которые, казалось, висели в воздухе этой комнаты, пропитанной запахом чужой жизни и пыли.
Спускаясь по скрипящей лестнице, я чувствовал пустоту в желудке, настойчиво напоминающую о себе. Кухня встретила меня запустением. Пустые полки, пыльный стол, холодная печь. Ни крошки хлеба, ни куска сыра. Лишь кувшин с водой, который я и осушил залпом, стараясь заглушить голод и легкую тошноту от переутомления.
«Великолепно, – подумал я с горькой усмешкой. – Королевский комиссар, голодный как волк в собственном доме». Нужно было куда-то идти, найти хоть какую-то еду. Город только просыпался, и это был мой город. Моя ответственность. Мысль была одновременно тяжкой и гордой.
Я уже взялся за ручку двери, собираясь выйти в еще прохладные утренние улицы, как вдруг услышал сзади тихий, почти неслышный звук. Обернулся.
В полумраке коридора стояла она. Аделина. В простом платье, с корзинкой в руках, ее лицо было скромно опущено, но я видел румянец на щеках.
«Черт возьми», – пронеслось в голове, и сердце нелепо и громко стукнуло о ребра. Я заставил себя выдохнуть, собрав на лице подобие официальной сдержанности. Нельзя показывать, как я рад ее видеть. Ни в коем случае.
— Ваше превосходительство… – начала она, и ее голосок прозвучал робко. – Я подумала, что вы, наверное, не успели распорядиться о провизии… Я принесла молока и пирог. Это… это в знак благодарности.
Она протянула корзинку. Оттуда пахло свежей выпечкой и чем-то домашним, уютным, чего так не хватало в этих холодных стенах.
— Это очень любезно с вашей стороны, мадемуазель, – сказал я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я хотел. – Я как раз собирался… выйти. Но, возможно, вы составите мне компанию? Позавтракаем вместе.
Она кивнула, и легкая улыбка тронула ее губы. Мы прошли на кухню. Пирог оказался изумительным – с ягодами, сладкий, но не приторный. Я ел, как ненасытный подросток, чувствуя, как голод отступает, сменяясь приятным теплом.
Пока я ел, она говорила, глядя на свои руки. — Видите ли, ваше превосходительство… раньше готовкой и уборкой здесь занималась я. Для дядюшки. Но теперь… теперь мне некуда идти. Домик, что он снимал для меня, я не смогу оплачивать… – Она подняла на меня глаза, и в них читалась беззащитность, заставившая что-то сжаться внутри меня. – Я прошу вас… позвольте мне работать у вас. Прибираться, готовить. Чтобы хоть как-то существовать.