Он допил свой кальвадос и налил еще. Щеки его порозовели, глаза заблестели влагой. «Только… будь жив, черт возьми! Понял? Вернись. Целым. А там… посмотрим. Может, твоя графиня…» Он не договорил, махнул рукой снова, но в этом жесте была не злость, а смутная надежда и принятие.
Мы просидели еще час. Отец говорил о службе, о том, как не дать себя обмануть, о важности верности товарищам (хоть и предупредил о предательстве), о том, чтобы беречь здоровье. Говорил сбивчиво, временами повторяясь, захмелев и от вина, и от кальвадоса, и от нахлынувших чувств. Он вспоминал свое краткое время в полку, рассказывал анекдоты, которые теперь казались грустными. А потом снова возвращался к моему детству, к тому, как я впервые сел на пони, как читал стихи матери на ее именины…
Вид этого могучего, всегда контролирующего себя человека, растроганного и немного беспомощного, был сильнее любых слов прощания. Я слушал, впитывал, понимая, что это его напутствие – самое ценное, что он может мне дать.
Наконец, голова отца склонилась на грудь. Он заснул в кресле, с пустым бокалом в руке. Я осторожно забрал бокал, накинул на его плечи плед. Посмотрел на его лицо, внезапно ставшее старым и уязвимым во сне. «Спасибо, отец,» – прошептал я. «За все.»
Поднявшись в свою комнату, я не стал раздеваться. Саквояж стоял у двери, темный и немного жалкий символ моего будущего. Я погасил свечи и лег на спину на широкую, знакомую до боли кровать. Последние часы под родной крышей.
Мысли, как назойливые пчелы, жужжали в голове, но теперь их тон изменился. Боль отчаяния сменилась твердым намерением. Я видел ее – Елену. Видел не как недосягаемую богиню, а как… будущую жену. Свою жену. Я должен стать мужчиной, достойным ее. Не просто маркизом, но заступником. Каменной стеной, о которую разобьются все невзгоды. Чтобы ни одна слезинка больше не омрачила ее прекрасных глаз. Чтобы ее улыбка была легкой и счастливой. Ее улыбка.
Я рисовал картины будущего: возвращение героем (пусть в моем воображении оно было пока лишено конкретики); ее удивленный, а потом сияющий от счастья взгляд; мое предложение на коленях; пышную свадьбу в фамильной капелле Сен-Клу; ее смех, наполняющий дом; детский топот по коридорам – мальчик, похожий на отца, две озорные девчонки, как мои сестры, и еще один малыш… Четверо. Да, четверо детей. Шумных, счастливых. Наших детей.
С этой сладкой, утопической картинкой на губах застыла улыбка. Я не заметил, как задремал.
Пробудила меня не звонок, а странная тишина. Предрассветная. Тот час, когда ночь уже не властна, но день еще не вступил в права. В окне – пепельно-серый свет. Пора.
Я встал без звука. Одежда была на мне. Я накинул теплый плащ, подхватил саквояж. Он оказался тяжелее, чем я думал. Не только вещами. Грузом решения.
Я приоткрыл дверь. Дом спал мертвым сном. Даже скрип половиц под моими сапогами казался предательски громким. Я спустился по широкой лестнице, касаясь пальцами знакомых резных перил в последний раз. В прихожей пахло воском и холодом. Я отодвинул тяжелый засов на боковой двери, ведущей в сад, а оттуда – к конюшням.
Я вышел в сад. Воздух был холодным и чистым, пахнул влажной землей и обещанием утра. Я быстро пересек спящий парк, направляясь к дальним конюшням, где стояли не парадные кони, а рабочие лошади и кони управителей. Я выбрал вороного мерина по кличке Гром – некрасивого, но сильного и спокойного, с умными глазами. Он не вызвал бы лишних вопросов. Оседлал его быстро, по-походному. Саквояж приторочил к седлу.
Один последний взгляд на спящий особняк, очертания которого постепенно проступали в сером свете. На окно родителей. На окно, за которым плакала мать. На окна сестер, пустые теперь.
«Я вернусь,» – прошептал я в тишину. «Мужчиной.»
Я вскочил в седло. Гром фыркнул, привыкая к непривычно легкому всаднику. Я тронул поводья, направив его к калитке в дальнем углу парка, ведущей на проселочную дорогу. Калитка скрипнула, открываясь в серый, неясный мир.