Я медленно прошелся по гостиной, глядя на разбросанные ленты и образцы тканей. Похоже, мои сестры составили план осады крепости под названием «Аделина». Анн-Луиз, без сомнения, возьмет на себя роль главного заводилы, сыпля комплиментами и задавая каверзные вопросы с видом невинной овечки. Практичная Мари будет умело направлять разговор в нужное русло, а романтичная Софи — ловить каждую эмоцию, каждую интонацию. У меня, командующего гарнизоном, вдруг возникло странное чувство — я одновременно и главнокомандующий этой операции, и ее жертва. Что, если они выведают что-то такое, о чем я знать не хочу? Или, что еще хуже, Аделина раскусит их незадачливый заговор и ее тихая улыбка станет еще более отстраненной и закрытой? Я представил, как они трое, словно стая щебечущих птичек, облепляют ее на кухне, и мое сердце сжалось от смеси стыда и надежды.
Чтобы отвлечься, я начал обдумывать другую идею, пришедшую мне в голову. Моя невеста – будущая маркиза де Сен-Клу – не могла ходить в скромных, пусть и чистых, платьицах экономки. Ей нужен был гардероб, соответствующий ее новому статусу. И моему представлению о ней.
«Завтра же разузнаю о местных модистках, — твердо решил я. — И если их работа мне не понравится, выпишу кого-нибудь из Парижа. Уверен, найдется какая-нибудь амбициозная мадемуазель, которая захочет начать жизнь с нуля на новом месте и одеть жену губернатора по последней моде».
Мысль о том, чтобы одеть ее в бархат и шелк, в цвета, которые подчеркнут ее глаза — нежные утренние тени или глубокие, как океан в лунную ночь, — внезапно показалась мне не просто практичной, а по-настоящему важной. Это был язык, который я понимал: приказ, план, изменение реальности. Я не мог пока подарить ей чувство безопасности или развеять ее грусть, но я мог окружить ее красотой. Я мог дать ей материальное доказательство ее нового статуса и, хотя бы таким образом, показать ей ее ценность в моих глазах. Возможно, глядя на свое отражение в зеркале в роскошном платье, она сама поверит в свою роль маркизы. А может быть, и в то, что будущий муж, который это платье подарил, видит в ней нечто большее, чем просто договоренность.
Эта мысль – практическая, конкретная – немного успокоила меня. Я мог действовать. Мог что-то изменить. Пусть пока что только ее платья. Но это было начало. Начало пути к тому, чтобы стать для нее не просто надежной гаванью, но и человеком, который дарит ей радость. Даже если для этого приходилось прибегать к помощи трех самых непредсказуемых шпионок на всем Сен-Доминго.
Я прилег на кровать, пытаясь сосредоточиться на бумагах с отчетностью по поставкам муки, но цифры расплывались перед глазами. Из нижнего этажа доносился приглушенный, но оживленный гомон женских голосов. Я не мог разобрать слов, но ясно слышал серебристый смех Софи, быструю скороговорку Анн-Луиз и... время от времени — низкий, мелодичный голос Аделины. Я замер, стараясь уловить интонацию в ее словах. Смеялась ли она? Или отвечала сдержанно и вежливо?
Это ожидание было хуже, чем атака пиратов. И несравнимо слаще.
Глава 44. Два фронта
Месяц пролетел в сумасшедшем ритме, между двумя полюсами моей жизни: тяжелой, кропотливой работой губернатора и моими тщетными попытками разгадать загадку по имени Аделина.
Дни были заполнены до предела: советы, инспекции, суды, бесконечный поток бумаг. Но теперь в этом хаосе был островок тихого безумия – я, Шарль де Сен-Клу, каждое утро выбирал букет цветов для своей невесты. Я изучал местные растения, советовался с садовниками, пытался угадать, что может ей понравиться. И каждый раз, вручая ей эти скромные дары, я видел одно и то же: легкий румянец смущения, потупленный взгляд, тихое «благодарю вас, месье» и… полное отсутствие искренней радости. Она принимала их как неизбежную дань, как очередную мою странность. После каждой такой неудачи я мысленно бил себя по лбу, ругая за неправильный выбор, за неуклюжесть, за то, что, вероятно, совсем разучился понимать женщин.
Мои сестры, несмотря на все их старания, тоже терпели поражение за поражением.
— Шарль, твоя невеста – крепкий орешек! – жаловалась Мари, развалившись в кресле. – Мы выпытываем у нее все: о детстве, о Сан-Доминго, о платьях… Она мило отвечает, но как будто из-за стены! Ничего лишнего, ничего по-настоящему своего!
— Она как будто боится сказать что-то не то, — добавляла Софи с недоумением.
Их отчеты вселяли в меня все большую тревогу. А вдруг отец был прав не только насчет меня, но и насчет нее? Вдруг она видит во мне лишь гарантию безопасности, крышу над головой и титул, а ее «да» было продиктовано не любовью, а разумным расчетом и благодарностью? Мысль о том, что я могу сделать ее несчастной, связав с собой, терзала меня куда сильнее, чем любая угроза бунта.