И только в моей жизни ничего не менялось. Я ни на шаг не продвинулся к сердцу Аделины. Она была прекрасна. Новые платья от парижских модисток сидели на ней безупречно. Драгоценности, которые я ей дарил, украшали ее шею и руки, сверкая в свете канделябров. У нее была личная служанка, свой кабинет, уважение всего острова. Она была идеальной хозяйкой, безупречным секретарем, прекрасной невестой.
Но когда я смотрел в ее глаза, я видел все ту же тихую, спокойную преданность. Все ту же благодарность. Все ту же учтивую улыбку, которая никогда не достигала глубин ее души.
Я ловил себя на том, что ревную. Ревную к Софи, которая могла позволить себе капризничать и требовать внимания у Тибаля. Ревную к Мари, которая с гордостью рассказывала об успехах Жана. Ревную даже к Анне-Луиз с ее глупыми побегами – потому что она хотя бы что-то чувствовала, пусть и глупости.
Что я делал не так? Я осыпал Аделину всем, о чем только могла мечтать женщина на этом острове. Я был с ней уважителен, нежен, внимателен. Я спрашивал ее мнение, советовался с ней.
Неужели я ей просто… не нравлюсь? Не как мужчина. Неужели все ее «да» было продиктовано лишь трезвым расчетом и благодарностью за спасение? Был ли я для нее просто надежной крепостью, надежным тылом, но не тем, кто зажигает в ее сердце огонь?
Эти мысли терзали меня по ночам, когда я лежал один в своей огромной кровати и прислушивался к тишине дома. В этом доме, полном жизни, предвкушения и любви других людей, мое собственное сердце застыло в немом вопросе, на который я не мог найти ответа. Я был губернатором, который покорил бунты, наладил торговлю, но не мог покорить сердце одной-единственной женщины. И это поражение было горше всех остальных.
Иногда мне казалось, что я не жених ей, а еще один ее проект. Как плантация Жана Леблана. Только в моем случае почва была неплодородной, а садовник — безнадежно влюбленным в свое безупречное, молчаливое и совершенно пустое творение.
Глава 48. Прорыв
Схватки начались на рассвете. Весть пронеслась по дому со скоростью пушечного ядра. Мы все, как по команде, сорвались с мест и ломанулись в уютный, уже обжитый дом Тибаля и Софи. В воздухе витала смесь паники и радостного возбуждения.
Я не пожалел денег. Из Парижа были выписаны три лучших врача-акушера, которые теперь с важным видом распоряжались в спальне, в то время как Тибаль метался по двору, бледный как смерть, и то и дело порывался вломиться к жене. Я едва успевал его ловить и удерживать.
Людовик, получая мои отчеты, был более чем щедр. Его последнее письмо было наполнено редкими похвалами и прозрачным намеком на то, что пост губернатора Сен-Доминго скоро станет моим официально и пожизненно. Но сейчас мне было не до карьеры.
Ребенок родился глубокой ночью. Его первый крик, пронзительный и жизнеутверждающий, прорезал напряженную тишину. Через мгновение дверь распахнулась, и сияющая повитуха вынесла на руках маленький, запеленутый сверток.
— Мальчик! Здоровый мальчик!
Тибаль издал звук, средний между рыданием и смехом, и рухнул на колени, закрыв лицо руками. Потом вскочил, схватил меня в объятия так, что у меня хрустнули ребра, и потащил в погреб.
Мы пили. Пили много. Вино из его погреба текло рекой. Тибаль, пьяный от счастья и алкоголя, разоткровенничался как никогда.
— Помнишь, братец, твой первый бой? А после? Я тебе тогда… тогда самую дорогую проститутку нанял! — он хохотал, разливая вино по столу. — А ты ее два дня из комнаты не выпускал! Бабы потом из всего борделя от меня плату брать отказывались, говорили, лучшего клиента не видели! Я тогда… я тогда в тебе брата своего увидел, понимаешь? Погибшего Ванюшку… А теперь… теперь мы и правда семья! Самая настоящая!
Я смеялся вместе с ним, но краем глаза видел Аделину. Она сидела чуть поодаль, с каменным, непроницаемым лицом, и слушала эти откровения. Мне стало дико стыдно за свою юношескую глупость, за эти грубые истории, но вино уже сделало свое дело – стыд тонул в волне теплой братской близости.
Каждое слово Тибаля падало между нами невидимым, но прочным камнем, выстраивая ту самую стену, которую я так старался разрушить все эти месяцы. Я видел, как ее плечи чуть сжались, а взгляд, обычно такой ясный, стал отстраненным, будто она смотрела не на нас, а на какую-то неприятную картину из прошлого. Возможно, она представляла меня в том самом борделе, и эта мысль жгла меня изнутри сильнее любого вина. В ее молчании читался не упрек, а скорее… подтверждение. Подтверждение ее давних подозрений о том, кем я был на самом деле — не благовоспитанным маркизом, а солдатом с грубыми нравами и пошлой историей.