Мари, сидевшая рядом с матушкой, тихо сетовала, что у них с Жаном пока не получается завести ребенка. Матушка, сияя от счастья, шептала ей что-то про особые травы и настои. Анна-Луиз сидела скромно, но на ее лице не было прежней тоски. Она смотрела на счастливого Тибаля, на сияющую Мари, и, казалось, наконец поняла простую истину: главное – не выйти замуж, а найти свою любовь. И что мы, ее семья, примем любой ее выбор.
Все были счастливы. Абсолютно все. И именно в тот момент, когда я увидел, как Аделина смотрит на спящего младенца, как ее лицо озаряется такой нежной, бесконечной материнской нежностью, меня осенило. Пусть она не любит меня так, как я того хочу. Но наших детей она будет любить. Безусловно и полностью. А ее любовь… ее любовь я еще завоюю. Я не сдамся.
Она не просто смотрела — она впитывала каждую черточку его личика, и все ее существо словно светилось изнутри тихим, сокровенным светом. В этом взгляде не было ни капли расчетливой учтивости или долга, только чистая, животрепещущая нежность. И я вдруг с жуткой ясностью понял: это и есть ее настоящее лицо. То, что она скрывала под маской идеальной невесты. Ее душа не была мертва — она просто заперла все самое ценное и живое в самой глубине, берегла для того, кого сочтет достойным. И глядя на нее с этим младенцем, я готов был принять эти условия. Готов был стать всего лишь мостом, причиной, поводом для того, чтобы эта любовь вышла наружу. Даже если не ко мне, то к нашим детям. Это уже казалось счастьем.
Пора было возвращаться домой. Мы ехали вдвоем, в гробовой тишине. Карету наполнял только стук колес и тяжелое, почти зримое молчание. Она сидела напротив, отворачиваясь к темному окну, но по легкому напряжению ее спины я понимал — она не спит и так же остро ощущает эту пропасть, как и я. В нос ударил ее тонкий, знакомый аромат — цветы апельсина и что-то еще, исключительно ее. И этот запах, который обычно умиротворял, сейчас сводил с ума. Он был повсюду, он был ею, но она сама была недосягаема. Я чувствовал, как трещит по швам мое самообладание, с таким трудом выстроенное за месяцы ожидания. Еще момент — и я сломаюсь.
Напряжение между нами витало в воздухе, густое и тягучее. И я не выдержал. Вино, эмоции, годы сомнений – все это вырвалось наружу.
— Я все делаю не так? — Мой голос дрожал, нарушая тишину. — Скажи мне, что я делаю не так? Я безумно тебя люблю, Аделина! Больше жизни! Но я хочу видеть тебя живой! Настоящей! Чтобы ты улыбалась не из вежливости, а потому что не можешь сдержать радости! Чтобы ты сердилась на меня, если я делаю что-то не так! Чтобы ты бросала в меня эти чертовы цветы, если они тебе не нравятся! — Я выпалил это все на одном дыхании, не глядя на нее.
В голове пронеслись воспоминания. Елена. Та, первая, несчастная любовь. Она сейчас счастлива с другим, пусть даже король и вставляет им палки в колеса. А потом та проститутка в армии… та, что была так похожа на Елену. Я и правда хотел на ней жениться, такой же юный и глупый. И сейчас… сейчас мне было плевать на прошлое Аделины. Мне было плевать на условности. Я просто хотел, чтобы она была со мной. Живой.
Я не стал ждать ответа. Я просто повернулся и поцеловал ее. Грубо, страстно, без всякой утонченности, как голодающий, набросившийся на хлеб.
И случилось чудо. Она ответила. Ее губы ответили мне с такой же яростью, такой же жаждой. Ее руки вцепились в мои волосы, притягивая меня ближе. Это был не поцелуй учтивой невесты. Это был поцелуй женщины. Женщины, которая тоже голодала. Которая тоже жаждала.
Мы разомкнулись, чтобы перевести дыхание. Я смотрел в ее глаза, широко раскрытые, полные слез и чего-то еще… страха? Облегчения?
— Ты… ты видел, как я руковожу хозяйством, как веду твои счета, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Ты – маркиз. Я – безродная. Я боялась… я хотела быть идеальной для тебя. Хотела, чтобы тебе никогда не было за меня стыдно. Я думала, тебе нужна именно такая – рассудительная и спокойная.
Слезы, наконец, покатились по ее щекам, оставляя блестящие дорожки в свете луны, пробивавшемся в окно кареты. Она не пыталась их смахнуть.
— Мое прошлое… оно отдаляет меня от тебя сильнее, чем любое сословное различие. Ты говорил о тех женщинах, — ее голос сорвался, — а я… я боялась, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не маркизу, а ту самую… — Она не договорила, сжав кулаки. — Я должна была быть безупречной. Только так я могла быть хоть сколько-то достойной тебя. Моя любовь была моей единственной тайной, которую я не смела тебе показать. Боялась, что ты счел бы ее наглостью.
И вот она — разгадка всех ее ледяных улыбок и идеальных манер. Не холодность, а страх. Не расчет, а отчаянная, съедавшая ее изнутри любовь, которую она душила в себе, пытаясь быть «достойной».