Слово ударило сильнее, чем любой крик.
— Я тебе не принадлежу, — сказала я холодно.
Он не спорил. Он просто наклонился вперёд и сказал:
— Пока нет.
Я не успела ответить.
Дверь приоткрылась. Мужчина в дорогом костюме наклонился к Демьяну, сказал несколько слов на итальянском — быстро, тихо, точно.
Я не поняла ни слова.
Но по тому, как изменился взгляд Демьяна, я поняла смысл.
— Что случилось? — спросила я.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Леонтий. Он не ушёл в сторону. Он пошёл на твоих родителей.
Я посмотрела на него и… не почувствовала ничего.
Ни страха. Ни тревоги. Ни острого желания бежать и спасать тех, кто меня никогда не защищал.
— И что? — спросила я.
Он слегка приподнял бровь — не от удивления, а от оценки.
— Ты не хочешь поехать туда? — уточнил он.
— Нет, — ответила я спокойно. — Они сами выбрали эту игру. Они сами привели Леонтия в дом. Они сами продавали меня. Это не мои проблемы.
В его взгляде мелькнула новая эмоция. Не сочувствие — интерес.
— Ты не считаешь их семьёй.
— Потому что они ею не являются, — сказала я. — Семья — это не люди, которые тебя родили. Это люди, которые хотя бы раз выбрали тебя. Они — не выбирали. Никогда.
Я сказала это без злобы. Без надрыва.
Как диагноз.
Он сел обратно в кресло — не потому что разговор закончился, а потому что оценивал уже не ситуацию, а меня.
— Ты не хочешь знать, что он делает там? — спросил он.
— Мне важно только одно, — ответила я. — Чтобы он не трогал моих сестёр. Всё остальное — не моя ответственность.
Это была правда. И впервые за долгое время — чистая.
Он изучал меня так долго, что воздух стал тяжелее.
— Большинство женщин бросились бы туда, — сказал он. — Чтобы «спасти» родных.
— Большинство женщин выросли в семьях, где их любили, — ответила я. — Нам не повезло.
Он не спорил.
Пауза растянулась.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я поеду один.
— Делай что хочешь, — пожала я плечами. — Но знай: если мои родители горят в аду, я не тушу.
Он улыбнулся уголком губ — почти незаметно.
— Это самое честное, что я слышал за последнее время.
— Я не умею в ложные привязанности, — сказала я. — И не собираюсь учиться.
Он встал.
— Тогда следующий вопрос: что ты собираешься делать дальше?
Я посмотрела на бокал с водой, на стол, на его руки — и только потом ответила:
— Увести сестёр оттуда. И жить так, как будто их не существует.
— Родителей? — уточнил он.
— Родителей, брата и всех, кто считает, что женщины в семье — это товар.
— Жёстко.
— Честно, — поправила я.
Он кивнул.
И это было страннее всего — он не пытался изменить мою позицию, не пытался заставить чувствовать то, чего не было, и не назвал это холодностью.
Он признал это фактом.
И тут он сказал фразу, ради которой, как мне кажется, меня и привезли сюда:
— Тогда нам стоит обсудить, как выжить после того, как ты отрезала кровь от крови.
Я прислонилась к спинке кресла и улыбнулась — чуть, устало, почти горько:
— Ты удивишься, но выживать без них — гораздо легче, чем жить рядом.