Глава 2.
****
Демьян
Я никогда не любил подобные ужины.
Слишком много притворства, слишком много людей, которые думают, что деньги дают им власть.
Но сегодня было иначе.
Сегодня я наблюдал за девушкой, которую собирались превратить в товар.
Старик — мой дальний родственник — сидел рядом с ней, демонстративно держал её за локоть. Слишком крепко, слишком собственнически. Он хотел, чтобы все видели, кому она «принадлежит».
Я видел это много раз: так ведут себя люди, которые боятся потерять контроль.
— Ты должна быть благодарна за такой шанс, — сказал он громко, так, чтобы слышали ближайшие столы. Все замолчали. Он хотел спектакля.
Аверьяна не дрогнула.
Она повернула голову и посмотрела на него снизу вверх — не как женщина, которая принимает судьбу, а как та, что оценивает противника.
— Благодарность должна быть честной, синьор, — ответила она мягко. — И искренней.
— Это как? — спросил он, нахмурившись.
Она улыбнулась. Улыбка была тонкая, почти опасная.
— Не от страха.
Люди вокруг замерли. Кто-то хмыкнул, кто-то закашлял — публика не знала, смеяться ли, восхищаться или бояться.
И я поймал себя на том, что хочу улыбнуться.
Не из-за её слов — из-за того, КАК она выдержала его напор.
Старик продолжил:
— В твоей семье нет привилегий выбирать. Твой отец согласился на сделку.
— Сделка предполагает согласие всех сторон, — парировала она.
Она не повышала голоса.
Она не плакала.
Она не умоляла.
Она ставила границы.
И она делала это публично.
Старик сжал её локоть так, что его пальцы побелели. Она не дёрнулась — только незаметно переставила руку так, чтобы выскользнуть из захвата.
Гладко, точно.
Вот это и есть сила. Не в крике. А в том, чтобы не дать себя схватить.
Я медленно поднялся из-за своего места и приблизился. Не вмешивался напрямую — ещё рано. Но давая понять, что наблюдаю.
Старик заметил меня и тут же изменил тон:
— Простите… эта девочка ещё не понимает, как работает семья.
Девочка.
Он выбрал это слово специально — чтобы уменьшить её, чтобы лишить субъектности, чтобы показать, что он — хозяин ситуации.
А она лишь повернулась к нему и спокойно ответила:
— Я прекрасно понимаю, как работает семья. Но я не уверена, что мне предлагают семью.
Стол замер.
Старик открыл рот, но слов не нашёл — впервые за вечер.
Тогда он решил ударить в другое место, более чувствительное:
— Ты сама приведёшь свою мать к позору. Не думай, что она тебя простит.
Вот оно. Эмоциональный удар. Публичный. По самому уязвимому месту.
Аверьяна не потеряла ни дыхания, ни осанки.
Только её глаза на секунду дрогнули — не от обиды, а от понимания, что он перешёл черту.
— Если дело дойдёт до позора, — произнесла она спокойно, — пусть он будет честным. А не купленным.
В этот момент я понял две вещи:
1. Она не принадлежит ему. И никогда не будет принадлежать.
2. Он ещё не понимает, что проиграл.
Он посмотрел на меня, и мы обменялись взглядом.
Ему хотелось, чтобы я ушёл, чтобы я не видел его поражения. Но я остался. Потому что это была уже не его игра.
Она двигалась иначе. Она думала иначе. И она не боялась.
И внутри меня что-то медленно щёлкнуло — как замок сейфа, который давно не открывали.
Это не была симпатия. И не желание.
Это было уважение.
Опасное, несовместимое с моими планами — но абсолютно реальное.
И я понял ещё кое-что: старик собирался её сломать.
А я — собирался не дать ему этого сделать.