****
Демьян
Один из мексиканцев уже ломался. Алекс давил грамотно — слова, паузы, свет, пространство. Всё шло по плану — ровно, управляемо.
И именно это раздражало больше всего, когда телефон завибрировал в кармане.
Не время.
Я достал, посмотрел на экран: Кир.
Он не звонил без причины. Никогда.
Я поднял трубку.
— Говори.
На фоне слышались голоса, металлический звук, кто-то выругался от боли.
— Босс, у Мисс Аверьяны… — голос Кира дрогнул, — нападение. Леонтиевские пришли в ресторан.
Мир не остановился, но стал тоньше — как лезвие.
— Где она? — спросил я ровно.
— Они её увезли. Мы пытались остановить…
— “Мы?” — перебил я.
— Да. Я был там с тремя нашими. Их было больше. Мы… — пауза, — мы держали их, сколько могли.
Голос позади застонал. Видимо, один из моих.
— Раненые?
— Двое. Один в плечо, второй в бедро. Я чистый.
Плотная, холодная тишина заполнила пространство между словами.
Я не закрыл глаза, не закричал, не дал ничему прорваться. Но внутри — что-то встало.
Что-то очень опасное.
— Они уехали на трёх машинах, — продолжал Кир. — Чёрные внедорожники. Без номеров. Мы уже подключили камеры. Есть направление.
— Продолжай преследование. Держи линию открытой.
Я положил телефон на стол. Алекс посмотрел, пытаясь считать невербальные сигналы.
— Заморозить допрос, — сказал я. — Пауза. Никто не трогает пленников без моего приказа.
Алекс кивнул, но спросил:
— Проблемы?
— Аверьяну взяли.
Алекс выругался тихо и очень быстро.
— Сколько людей было?
— Достаточно, чтобы двое наших были ранены.
Он понял без лишних слов.
— Тогда это объявление войны.
— Это заявление намерений, — поправил я. — Война начнётся, когда отвечу.
Я вышел в коридор — быстро, целенаправленно. За мной уже подтягивались люди. Оружие проверялось на ходу. Никто не задавал вопросов — мои люди давно знали: если я сам еду, значит ставки изменились.
На лестнице ко мне подбежал Нико:
— Кого бьём?
— Леонтия.
Он только выдохнул:
— Он что, рассчитывает, что кто-то защитит его?
Я остановился на секунду и посмотрел прямо:
— У него никого нет. Он сам себе защита. Глупо.
На улице моторы уже работали. Люди были готовы. Я сел в переднюю машину, дверь хлопнула, воздух прорезал собственный немой приговор.
— Маршрут на экран. Перехват в движении. Без пленных, кроме Леонтия.
Нико кивнул:
— Понял. Стартуем?
Я проверил оружие, щёлкнул затвором, как будто ставил точку.
— Вперёд.
Колонна сорвалась с места, и город даже не успел понять, что в нём только что изменился баланс сил.
****
Аверьяна
Сознание вернулось рывком — как будто меня выбросило из глубокой воды.
Я открыла глаза — размыто, туман, шум в голове, будто внутри кто-то крутил старую плёнку.
Запах первым выдал место: сырость, плесень, древесина, пыль.
Не ресторан. Не дом. Не отель.
Я лежала на старом диване, руки не связаны, но тело… тело будто чужое.
Я попыталась подняться — ноги не слушались, будто ватные.
Вены на руках горели тонкой линией — укол.
— Наркотик, — подумала я.
Сухо. Холодно. Почти спокойно.
Голова откинулась назад, и я услышала шаги. Нет — шаги и хруст стекла под ботинком.
Он появился в дверном проёме — Леонтий.
Тень от его фигуры была длинной и неровной, как будто здесь даже свет боялся его касаться.
— Проснулась, — сказал он. — Хорошо. Я ненавижу вести разговоры со спящими.
Я попыталась отодвинуться — сантиметр. Не больше.
— Что ты мне вколол? — голос был сиплым, чужим.
— Чтобы ты не делала глупостей, — ответил он, подходя ближе. — Ты слишком… активная.
Он сел рядом — близко. Слишком близко.
Я почувствовала тепло его колена через ткань брюк — пахло дешёвой древесиной и усердно подобранным парфюмом.
— Ты упрямая, — сказал он, наклоняясь, — но это лечится.
Я вцепилась пальцами в старую обивку дивана, пытаясь загнать дрожь обратно внутрь.
Я не хотела, чтобы он видел страх.
Страх — валюта. И он питался ей.
— Отстань… — выдохнула я.
Он усмехнулся.
— Ты думаешь, что можешь требовать? После того, как решила перечить мне? После того, как решила спрятаться за него?
“За него.”
Это слово пронзило грудь, как гвоздь.
Я поняла, кого он имел в виду.
Демьяна.
— Он не твой, — прошипел Леонтий. — И ты не его.
Я попробовала ударить — хотя бы попытаться. Руки дрогнули, но сила ушла в воздух.
Удар был пустым.
Он поймал моё запястье, легко, как будто держал полотенце.
— Видишь? — тихо. — Ты не можешь. А я могу.
Другой рукой он коснулся моей щеки — пальцы прохладные, но прикосновение было липким, как омерзение.
Я почувствовала, как по лицу покатились слёзы. Но не от боли.
От невозможности сделать то, что я всегда делала — сопротивляться.
— Не надо… — сорвалось почти шёпотом, почти просьбой, почти рыком.
Он наклонился ближе, дыхание коснулось моей кожи.
— Плачь сколько хочешь. Это не изменит факты.
И тогда я заплакала сильнее — не тихо, не красиво, а захлёбываясь, как будто организм пытался вывести наркотик через слёзы.
Слёзы не делали меня слабее.
Слабым меня делал наркотик.
А внутри, под пеленой химии, жильём и отчаянием, рождалось другое чувство — не страх.
Ярость.
Ярость, которая ждёт момента.
Где-то вдалеке завыл мотор.
Затем второй.
Громче. Ближе. Тяжелее.
Леонтий поднял голову.
— Чёрт…
А я, сквозь мутный туман, вдруг поняла:
если это он — то последствия для всех будут совсем другие.