Глава 10.
****
Демьян
Я смотрел на неё, на то, как она едва держится на грани сознания, и понимал — больница не вариант.
Не в этой ситуации.
Не с этим уровнем риска.
Не после того, что сделал Леонтий.
— В пентхаус, — сказал я водителю коротко. — Сразу. Без остановок.
— Босс, она… — начал было Алекс, но я поднял взгляд, и он замолчал.
Объяснений не требовалось.
Дорога заняла двадцать минут.
Весь путь она была у меня на руках. Тихая. Горячая. Слабая.
Я слышал, как она пытается бороться за контроль, как пытается открыть глаза, как мышцы вздрагивают от боли и от попыток реагировать.
Какой идиот подумает, что здесь может быть слабость?
Я видел силу.
Даже в таком состоянии.
Когда мы поднялись на мой этаж, двери лифта закрылись, и я почувствовал, как в груди что-то сжалось.
Я держал её слишком близко.
Слишком долго.
Слишком… правильно.
— Вызови Ховарда, — сказал я Лео. — Срочно.
Доктор Ховард был моим врачом. Личным. Доверенным. Тем, кто лечил людей так, что потом никто не задавал лишних вопросов.
Я уложил её на кровать. Чистое бельё, ровный свет, тихий воздух.
Она открыла глаза и посмотрела на меня.
Не полностью в сознании, но в этом взгляде было всё: страх, ярость, и что-то ещё — что-то, что не позволяло ей сдаться.
— Ты в безопасности, — сказал я тихо. — Ты понимаешь?
Она моргнула и попыталась что-то сказать, но вместо слов был только слабый выдох.
Ховард приехал через десять минут.
— Чем быстрее, тем лучше, — сказал я. — Она под транком. Есть резаная рана. Проверишь на следующие препараты. Полный анализ на всё.
— Понял, — кивнул он, уже надевая перчатки.
Я отошёл к окну, чтобы не стоять над ним. Чтобы не сорваться.
Чтобы не разнести к чёртовой матери весь мир за то, что сделал один человек.
Каждый его инструмент, каждое движение врача отзывались внутри меня. Когда он поднял её майку, увидел рану и покачал головой, я почувствовал, как внутри снова хлынула ярость.
— Кто это сделал? — спросил он тихо.
— Неправильный человек, — ответил я. — И он за это заплатит.
Когда Ховард закончил, он сказал:
— Она сильная. Выкарабкается. Нужно два дня покоя и наблюдение. Никакой клиники. Здесь лучше. И еще… — он посмотрел на меня. — Будь рядом. Это важно.
— Хорошо, — ответил я.
И только после того как он ушёл, я позволил себе подойти к ней снова.
Она лежала с закрытыми глазами, но дышала ровно.
Я сел рядом.
Слишком близко.
Я знал это.
Но не отодвинулся.
Я смотрел на её лицо, на эту линию челюсти, которую она держала, когда хотела казаться сильнее, чем ей позволял организм.
На ресницы, блеснувшие слезами, но не позволившие им падать.
На губы, которые она сжала от боли, а не от страха.
И в этот момент я поймал себя на мысли:
я больше не хочу, чтобы она была сильной в одиночку.
— Маленький огонёк, — сказал я тихо, — если ты думаешь, что я оставлю это без ответа… ты плохо знаешь меня.
Она не открыла глаз, но я почувствовал, как её дыхание изменилось.
Не страх.
Не паника.
Скорее… понимание.
И это было опаснее любых пуль.
Я взял её за руку. Осторожно, без давления.
Потому что впервые не был уверен, выдержу ли я, если она оттолкнёт.
Она не оттолкнула.
И этого было достаточно, чтобы я принял решение окончательно:
все, кто даже подумал причинить ей боль, умрут.
Но не сразу.
Когда Ховард ушёл, в пентхаусе стало слишком тихо.
Тишина — хороший инструмент, когда хочешь услышать, как думают люди.
Но сейчас она мешала. Раздражала. Давила.
Я сидел на краю дивана и следил за её дыханием. Ровное, глубокое. Значит, организм борется. Значит, жизнь в ней сильнее, чем то дерьмо, которым её накачали. Хороший знак.
Час спустя она шевельнулась.
Сначала пальцы. Потом брови.
Потом ресницы дрогнули, и глаза открылись.
Она смотрела вверх. На потолок, на люстру, на белые линии света.
Медленно, осторожно, как будто боялась повернуть голову.
И только потом — на меня.
Жёсткость в её взгляде была знакома. Та самая, которая заставляла мужчин отступать и менять тон.
Но под ней теперь было ещё кое-что. Незащищённость, которую она ненавидела.
Она бы предпочла умереть, чем показать её кому-то.
— Где я? — голос слабый, но без дрожи.
— У меня, — ответил я.
Пауза.
— Не больница?
— Нет.
Она прищурилась, но не стала спорить. Это было даже забавно. Любая другая попыталась бы сразу взять контроль. А она оценивает. Думает. Привыкает к позиции.
— Почему? — спросила она наконец.
— Потому что больница — первое место, куда бы он пошёл.
— Он?
— Леонтий.
Имя повисло в воздухе.
Она почувствовала его вкус — горький, металлический.
Я видел это по её глазам.
Она попыталась приподняться, через боль, через слабость. И в этот момент лицо исказилось — на животе рана снова отозвалась болью.
— Не геройствуй, — сказал я спокойно, положив ладонь ей на плечо. — Ты час назад не могла руку поднять.
И в тот момент, когда моя ладонь коснулась её, она чуть дёрнулась — не от страха.
От того, что ей ненавистно, когда её контролируют.
Хорошо. Значит, она возвращается к себе.