Когда Ховард вернулся утром, я был уже в кабинете. Работал. То есть делал вид, что могу сейчас думать о цифрах, складе и оружии.
— Она в сознании? — спросил он с порога.
— Да.
— Хорошо.
Мы вошли в спальню. Она сидела, прислонившись к подушкам. Бледная. Чертовски красивая в этой упрямой бледности.
— Доброе утро, — сказал Ховард. — Я доктор Ховард. Я вчера вас осматривал.
Она кивнула чуть напряжённо.
— Как ощущения?
— Как будто меня переехали, — ответила она.
— Это лучше, чем не чувствовать ничего, — заметил он.
Ховард закончил осмотр спустя сорок минут.
Тихо, методично, без паники — за это я держал его в штате. Паника — удел дилетантов.
Он убрал перчатки, бросил их в утилизатор и только тогда посмотрел на меня.
— Уровень в крови падает. Двигательная функция вернётся полностью.
Пауза.
— Рана? — спросил я.
Ховард выдохнул через нос.
— Глубокая, но не критичная. Не задел органы. Я ушил её. Потребуются перевязки, антибиотики и покой.
Я кивнул.
Покой ей, конечно, понравится меньше всего.
— Ещё, — добавил он, — сильный стресс. Адреналин держит её на плаву. Когда спадёт — будет эмоциональный откат.
Вот это было важнее всего.
Стресс — не враг. Стресс делает людей острыми, быстрыми, злые принимают решения лучше.
Откат — вот где ломаются.
— Со сном?
— Сегодня — вряд ли. Могу оставить препарат, но учитывая произошедшее… не рекомендую.
— Без.
Он кивнул и ушёл.
**
Когда мы остались вдвоём, она лежала тихо, глядя на потолок. Тихая Аверьяна — это редкость и признак того, что внутри идёт перерасчёт. Такой люди не сдаются — они меняют стратегию.
— Ты слышала, — сказал я, садясь рядом.
— Всё.
Голос уже ровнее. От седативов осталась только замедленная интонация, как будто мысль идёт быстрее, чем язык.
— И что теперь? — спросила она.
Я посмотрел на неё.
Не на рану.
Не на слабость.
На выбор.
— Теперь ты восстанавливаешься, — ответил я. — И держишься под моей защитой, пока я не закончу с ним.
Она повернула голову и изучала меня, словно пытаясь найти в словах ловушку.
— Это… цена? — спросила она.
— Нет. Это — факт.
Пауза.
А потом, как всегда у неё:
— А если я не хочу?
Я усмехнулся.
— Ты уже не в той точке, где “хочу” играет роль.
Она прикусила губу — раздражение, не страх.
— Значит, я — часть твоей войны?
— Нет. — Я наклонился ближе. — Он сделал тебя её причиной.
Эти слова легли правильно.
Без украшений, без попыток обелить всё красивыми формулировками.
И ещё кое-что:
— И да. — Я посмотрел ей в глаза. — Теперь эта война — личная.
Она закрыла глаза на мгновение — не от слабости, а чтобы скрыть реакцию.
Женщины думают, что мужчины не замечают такие мелочи.
Мы замечаем всё.
Через минуту она тихо сказала:
— Мне нужно время.
— Получишь. Но не одиночество. Его ты потеряла ночью.
Она глубоко вдохнула — это был её способ не взорваться.
И только потом:
— Он не остановится.
— Я тоже.
И в этой простоте было больше обещаний, чем в клятвах.
Мне принесли еду, когда я уже начала ненавидеть тишину.
Тишина давит сильнее боли и лекарств — в ней слишком много мыслей, а я не была уверена, что хочу их слышать.
В дверь постучали — мягко, будто боялись спугнуть.
— Можно?
Не дожидаясь ответа, зашла девушка лет двадцати пяти.
Низкий хвост, идеально выглаженная форма, и взгляд — острый, оценивающий, как лезвие.
Я узнала таких ещё в детстве.
Такие не служат. Такие мечтают заменить.
На подносе — паста, бульон, вода, хлеб. Домашнее и простое, без попыток впечатлить.
Я отвернулась к окну.
— Я не хочу.
— На пустой желудок антибиотики играют против тебя, — произнёс знакомый голос.
Я вздрогнула.
Демьян стоял у дверного проёма, будто был там всё это время. Руки в карманах, взгляд спокойный, но слишком внимательный.
— Мне всё равно, — ответила я, хотя это было не совсем правдой.
Девушка поставила поднос на тумбу рядом с кроватью, но не ушла.
Вместо этого задержалась, наклонилась чуть ниже, чем нужно, выставляя профиль — и глаза у неё блеснули не к еде.
На Демьяна.
Он заметил, но не отреагировал.
Я — тоже сделала вид, что нет.
Её подбородок поднялся чуть выше, когда она скользнула взглядом по мне.
Рана, бинты, слабость — она, видимо, классифицировала всё это как проигрышную позицию.
Стерва.
Хорошо. Хоть кто-то здесь дышит честно.
Только потом она вышла.
И вот, когда дверь закрылась, я поймала себя на совершенно идиотской мысли:
А сколько раз она заходила в эту спальню до меня?
Смешно. Глупо. И бесило.
Я уставилась на поднос, поджимая пальцы.
— Он не отравлен, — сказал Демьян.
— Ты уверен?
— Я бы не сказал, если бы не был.
Я медленно взяла ложку, будто доказательство принципа, а не желание есть.
Первый глоток был почти унизительно приятным после суток боли и наркотиков.
Я ненавидела то, как быстро начала есть, будто организм не имел гордости.
Через пару минут я поймала его взгляд.
Он смотрел на меня так, будто изучал — не как жертву, не как пациента… как переменную.
— Она… твоя? — вырвалось прежде, чем мозг успел затормозить.
Господи. Отлично. Просто идеально.
Он приподнял бровь.
— Кто “она”?
— Девушка. С подносом.
— Вики?
Имя ударило странно. Легко. По-домашнему.
Он тихо усмехнулся.
— Нет.
— Но вы… — попробовала я остановиться, но слова уже катились.
Он не моргнул.
— Один раз. Давно. И неважно.
Я почти подавилась.
— Я не спрашивала… — начала я.
— Спрашивала.
Тишина накрыла нас странным образом: густо, но без вражды.
Вот куда хуже — в ней признание не прячется.
Я опустила взгляд в бульон и ела ещё быстрее.
Ревность — чувство, которого у меня не было права испытывать. Не после всего. Не к нему. Не сейчас.
Но оно было. Острым, почти осязаемым.
И я почувствовала, как зубы сжимаются.
Демьян подошёл ближе, остановился у края кровати и сказал ровно:
— В этом доме нет женщин, которые имеют на меня право. Ни одна.
Звучало грубо. И в то же время — как объяснение.
Не обещание — но факт.
И именно факты оказываются самыми опасными.