****
Аверьяна
Мне нужно было пространство.
Не воздух — пространство. Место, где никто не будет смотреть и считать, сколько раз я моргнула и как я держу вилку.
Я вежливо извинилась и вышла из зала.
В зеркале длинного коридора отражалась девушка в идеально сидящем платье — и взглядом, который уже не согласен быть товаром.
Я зашла в уборную и закрыла дверь, позволяя себе один длинный вдох.
Не плач.
Не истерика.
Просто дыхание.
Я посмотрела на своё отражение — и вдруг улыбнулась. Горько, но по-настоящему.
Если они думали, что я сломаюсь на первом давлении — они плохо меня знали.
Дверь открылась без стука.
Он.
Старик. Его силуэт в проеме выглядел так, будто он всегда привык входить туда, где его не ждут и не хотят.
— Ты забыла, девочка, что я твой будущий муж? — сказал он, медленно закрывая за собой дверь.
Такое чувство собственности всегда было ему присуще — ещё до того, как он решил, что может подписывать чужие судьбы.
— Я никого не выбирала, — ответила я спокойно. — И не давала вам такого права.
Он подошёл ближе, слишком близко. От его духов пахло дорогим кожаным табаком, но за этим запахом скрывалось что-то прогнившее.
— Ты будешь моей. Так решило руководство семьи. И твой отец.
Его голос был низким, словно удовлетворённым.
Он очень любил слово «будешь».
Оно предполагало владение.
— А я думала, решило твоё отчаяние, — произнесла я тихо, но чётко.
Он напрягся.
Ему не нравилось, когда его видели — не того, кем он притворялся, а настоящего: стареющим мужчиной, который покупает молодость, потому что больше ничего купить не может.
— Ты смотришь слишком высоко для того, кто стоит так низко, — сказал он.
— Я стою там, где стою сама. А не где меня поставили.
Он сузил глаза.
— Ты думаешь, что Демьян спасёт тебя?
Имя прозвучало как яд.
— Тут некого спасать, — ответила я. — Я не в беде.
— Пока, — прошипел он.
Он сделал шаг ещё ближе, и теперь между нами не было расстояния. Его пальцы коснулись моего запястья — не грубо, но так, чтобы показать власть.
— Ты научишься молчать и слушаться. Я сделаю из тебя правильную жену.
Я отдёрнула руку.
— Вы уже проиграли, если вам приходится говорить это вслух.
Он раскраснелся.
Мужчины его типа всегда ненавидели женщин, которые говорили правду.
Тогда он поднял руку.
Не для удара, а для угрозы — но достаточно высоко, чтобы я увидела, чего он хочет.
Я не дёрнулась.
Не дала ему подарить себе страх.
— Опусти, — сказала я холодно. — Или ты ударишь только воздух.
Дверь снова открылась.
Резко.
И воздух в комнате изменился.
Демьян.
Он стоял прямо на пороге, тёмный, спокойный и очень опасный.
Его взгляд сначала упал на руку старика, затем — на меня.
И что-то в его лице стало камнем.
— Ты заблудился, — сказал Демьян, обращаясь к старику так спокойно, что от этого становилось страшнее.
Старик опустил руку мгновенно, как ребёнок, пойманный на краже.
— Мы просто разговаривали…
— Ты не разговариваешь со мной через неё, — перебил Демьян.
Он не повысил голоса. Но сказал это так, что спорить стало невозможно.
Я смотрела на старика и видела — он дрожит не от стыда.
От бессилия.
От того, что рядом появился мужчина, которого он не мог контролировать.
— Вернись в зал, — сказал Демьян ему. — Пока ты ещё можешь.
Старик вышел, не оглядываясь.
Мы остались вдвоём.
Я стояла в спинке стены, и вдруг почувствовала, как тело отзывает напряжение, о котором я даже не знала.
Он посмотрел на меня.
Его взгляд не был жалостью. Не попыткой утешить.
Он видел меня.
И от этого моя кожа вспыхнула больше, чем от страха.
Я выпрямилась.
— Я могла справиться сама.
Он лёгко кивнул.
— Я знаю.
Это было единственное правильное признание.
И, странно, но от него стало легче дышать.
****
Демьян
Когда дверь за стариком закрылась и шум зала остался в коридоре, тишина в помещении заговорила громче любых криков.
Аверьяна смотрела на меня прямо, не отводя взгляд. Без благодарности, без восхищения, без страха. И это было правильным.
Я видел, как она выровняла дыхание. Она не просела. Не упала. Не превратилась в сломанную куклу, которой её хотели сделать.
Она держалась. Внешне — спокойно, внутренне — напряжённо, но не сломлено.
Большинство женщин в её положении пытались бы оправдываться, плакать или цепляться за того, кто только что вмешался.
Она — нет.
Она выбрала стоять. И это было опасно. Для неё.
И, чертовски неприятно это признавать, — для меня тоже.
Она сказала:
— Я могла справиться сама.
Я верил. Я видел, как она резала его словами за ужином. Видел, как она не позволила ему ухватить её собственностью. Видел её силу — правильную, тихую, но стальную.
Но я также видел и другое:
Старик собирается играть грязно. И это была только первая попытка давления. Он не остановится.
Я наклонил голову едва заметно.
— Я знаю.
Это был не комплимент. Это было признание.
Её взгляд смягчился лишь на секунду — не для слабости, а потому что услышала то, что хотела услышать: что её не считают беспомощной.
Она поправила прядь волос у виска — движение уверенное, почти вызывающее.
Она знала, что её наблюдают. И в этом была сила.
Я взглянул на своё отражение в зеркале за её плечом. Холодные глаза. Ровное дыхание. Полностью контролируемая поза.
Но внутри — сдвиг.
Очень небольшой, почти незаметный, но реальный.
Я впервые за долгое время допустил мысль, которую не должен был допускать:
Я хочу, чтобы её не трогали. Ни словом, ни рукой. Ни старик, ни её семья, ни этот город.
Желание защитить — это всегда начало проблем.
Это первый шаг к тому, чтобы вмешиваться. А я умею вмешиваться только одним способом — до конца.
И это плохо.
Очень плохо.
— Он не остановится, — сказал я, не спрашивая, а констатируя.
Аверьяна чуть приподняла подбородок.
— Я тоже.
И вот это, наверное, стало моментом, когда всё решилось не словом, а выбором.
Её выбором — сопротивляться.
Моим — смотреть, как она это делает. И понимать, что позволить ей идти в эту войну одной у меня не получится.
Я сделал шаг к двери.
— Вернись в зал тогда, когда будешь готова. Никто не имеет права заставлять тебя раньше.
Я открыл дверь.
Остановился на секунду.
Слова, которые вырвались, я в нормальной жизни бы не произнёс:
— И держись подальше от него, пока я не решу остальное.
Она нахмурилась.
— Остальное?
Я встретился с её взглядом.
— Он начал игру, в которую не умеет играть.
И вышел, оставив её в тишине, в которой теперь не было одиночества — только выбор и предчувствие.