Я не думала, что когда-то смогу спокойно сидеть напротив мужчины, который стрелял в человека ради меня, и при этом есть пасту вилкой, не дрожащей от страха.
Но, по факту, сейчас было именно так.
Длинный стол из тёмного дерева. Бокалы с вином. Сервировка — будто для переговоров, а не для ужина.
Демьян почти не говорил. Он наблюдал.
Он всегда наблюдает.
И когда его взгляд задерживался на мне чуть дольше, чем стоило бы, у меня возникало абсолютно чужое, нелогичное, предательское чувство… будто мне это нравилось.
— Тебе больно? — спросил он.
— Нет.
Он приподнял бровь — он прекрасно умел распознавать ложь — и сменил вопрос:
— Сколько процентов правды?
Я выдохнула:
— Тридцать.
— Так лучше.
Мы ели дальше. Тишина была не пустой — наполненной чем-то густым, как дым.
Когда тарелки убрали, Демьян положил передо мной папку. Ничего не объяснил, просто — факт.
Я открыла.
Доклады. Фото. Карты. Метки.
— Леонтия ищут, — сказал он.
Я почувствовала, как пальцы холодеют.
— Его люди остались без структуры. Он бежит. И он ранен.
Мне стало ровно на одну мысль легче.
— После того, как он тронул тебя, он стал не проблемой, а приговором.
Я подняла взгляд:
— Ты убьёшь его?
— Он уже убит. Осталось догнать его тело.
Эти слова не вызвали во мне ужаса.
Только тишину.
Когда я попыталась встать из-за стола, бок немного тянул — слишком резко. Я не хотела, чтобы он заметил, но Демьян заметил всё.
— Стой.
Он подошёл ближе. Его рука коснулась моей спины, осторожно, но уверенно. Настолько уверенно, что я перестала спорить.
Он провёл пальцами по краю рубашки, отодвинул ткань и посмотрел на швы.
— Завтра Ховард придёт снова.
— Я справлюсь сама.
— Не в этот раз.
Он поправил мне волосы, зацепив прядь за ухо. Это движение не имело ничего общего с медициной.
Это было интимно. Спокойно. Опасно.
Мой пульс дернулся — не от боли.
Телефон в кармане вибрировал. Один раз. Второй. Третий.
Я вздохнула, достала его, посмотрела и сразу почувствовала, как напряжение в комнате изменилось.
Тео:
"Шеф, поставщики подтвердили. И ещё — насчёт дегустации… мы можем обсудить, позднее вечером?"
Я только собиралась написать ответ, когда голос Демьяна разрезал воздух:
— Он настойчивый.
Я не поднимала взгляд:
— Это работа.
— Мужчины не пишут так о работе.
Я подняла глаза, чтобы возразить, но увидела выражение, которого ещё не видела на его лице — спокойная, уверенная ревность, без истерик, без громких слов. Просто факт владения территорией.
— Ты ревнуешь? — спросила я.
— Нет. Я просто не привык делить своё.
Моё горло пересохло.
Он использовал слово, которое мне не понравилось и одновременно… слишком понравилось.
Мы оказались близко — ближе, чем прилично. Ближе, чем безопасно.
Он наклонился, и мне казалось, что время замедлилось настолько, что я слышала собственную кровь в ушах.
—Ты в безопасности, — сказал он низко.
Я не знаю, почему это стало именно той фразой, от которой я сломалась.
Может, потому что никто никогда раньше не делал ничего для меня.
Я шагнула ближе.
Это было почти касание — но не до конца. Он позволил мне быть инициативой на протяжении ровно трёх секунд.
Потом его пальцы легли на мою челюсть.
Твёрдо.
Размеренно.
Уверенно.
И он поцеловал меня.
Не быстро. Не грубо. Не нежно.
Медленно. Опасно. Владетельно.
Так целуют не для игры
и не ради удовольствия.
Так целуют, когда ставят метку.
Когда он отстранился, дыхание всё ещё касалось моих губ.
— Теперь ты понимаешь, — сказал он. — Почему мне не нужен никто другой?
Я не ответила.
Потому что понимала.
И это пугало сильнее, чем Леонтий, темнота и кровь вместе взятые.
После ужина я никак не могла уснуть.
Тело помнило его руки. Губы — его вкус.
А голова — его слова.
“Я не привык делить своё.”
Я злилась на него за это. Я злилась на себя за то, что слова зацепили.
Около трёх ночи дверь тихо приоткрылась. Даже без стука.
Конечно, он не стучит.
Слабый свет из коридора прорезал комнату, и в проёме появился Демьян. В руке — аптечная сумка.
— Ховард уехал. Но швы всё ещё свежие.
Я села, не зная, что будет хуже — боль или собственная реакция на его близость.
Он подошёл, сел рядом и медленно приподнял ткань моей футболки. Его пальцы не торопились, и, клянусь, я не знала, как ещё никто до этого не додумался, что осторожность может быть чертовски сексуальной.
Холодный антисептик коснулся кожи, и я вздрогнула.
— Больно? — тихо.
— Нет.
— Ты снова лжёшь.
— Четыре процента правда, — уточнила я.
Он почти улыбнулся. Почти.
После обработки он опустил ладонь на моё бедро — жест не медицинский, а человеческий. Прижимающий. Успокаивающий.
— Спи, огонёк.
Я легла. Он уже повернулся идти… но остановился. Вернулся.
Сел на край кровати. Дотронулся до моих волос — смело, но неожиданно бережно.
И я заснула, пока его пальцы медленно перебирали пряди.
Я ненавидела эту зависимость.
И любила её.