****
Аверьяна
Я вернулась в зал, когда музыка уже сменилась на более медленную, разговоры стали гуще, а улыбки — фальшивее.
В подобных домах вечер всегда заканчивается тем, что все начинают говорить правду слишком мягким голосом.
Мать заметила меня сразу. Она подошла ко мне так, будто не шла, а скользила, и улыбнулась напоказ, чтобы никто не прочёл в её лице то, что читаем только мы, дети.
— Ты заставила нас ждать. Это некрасиво, — произнесла она тихо, но так, что слова резанули по коже.
Я посмотрела на неё.
— Красиво — относительное понятие.
Она вздохнула.
— Ты не можешь вести себя так… демонстративно. Ты выставляешь нас в плохом свете.
Вот оно — истинное преступление. Не несогласие. Не сопротивление. А «плохой свет».
— Я просто вышла, — ответила я.
Мать наклонилась ближе. Её духи пахли чем-то холодным и дорогим.
— Ты должна понимать: мы пытаемся дать тебе будущее.
Я не сдержала короткого смешка.
— Моё будущее вам всегда мешало.
Она замерла на секунду — её эмоции редко вырывались наружу, но сейчас я увидела раздражение.
— Ты драматизируешь. Мы делаем всё ради тебя.
Ложь, которой она жила годами.
Отец стоял немного в стороне, слушая нас краем уха, как слушают отчёты секретарей. Он ждал момента. Его момент всегда наступал после её.
— Это хороший союз, — сказал он, не глядя на меня. — Он укрепит хотя бы одно направление семьи.
«Союз».
Они не могли сказать «брак». Это слишком личное слово.
— Так сделка заключена? — спросила я, хотя знала ответ.
Отец покачал головой.
— Переговоры идут.
И вот это было новым. Не подтверждение. Не приказ. А ожидание.
Он ещё не продал меня — но рассматривал предложение.
Мать напряглась, ей не понравилось, что он не сказал «да».
Она хотела уже поставить меня к алтарю сделки.
Брат появился, как обычно, когда считал, что сцена дозрела до его вмешательства.
— Может, стоит просто принимать решение, а не играться в торги? — сказал он, глядя на отца. — Иначе у нас будет «старшая девица» в доме, и к нам перестанут свататься.
Он смотрел на меня с ухмылкой.
Он всегда говорил так, словно хотел доказать, что мы — ошибка, а он — единственный ценностный актив семьи.
— Некоторые предпочитают выбирать, а не продаваться, — ответила я спокойно.
Он усмехнулся:
— Ты думаешь, что на что-то годишься, кроме как на выгодный брак?
Мать сделала вид, что не слышит — значит, она полностью соглашалась.
Отец молчал — значит, не видел смысла спорить.
И тогда старик, словно почувствовав, что настал его выход, подошёл ближе.
Он взял меня под руку публично, при свидетелях, как владелец, предъявляющий покупку.
Кто-то из гостей даже повернул голову — именно ради этого он и делал. Видимость. Контроль. Демонстрацию.
— Она будет великолепной женой, — сказал он громко и уверенно, — и честь вашей семье вернётся.
Он пытался поставить точку.
Громкую и жирную.
Отец приподнял бровь — ему не понравилось, что старик решил за него.
Мать замерла — ей понравилось, что кто-то подтвердил её фантазии вслух.
Брат тихо хмыкнул — ему было всё равно, пока он мог наблюдать, как меня прижимают к стене.
Но самое интересное — вот что: отец не кивнул.Не подтвердил. Не зафиксировал сделку.
Он просто сказал:
— Посмотрим.
И эта фраза была хуже отказа и хуже согласия. Она была обещанием, что меня будут использовать как предмет торга до последнего.
Старик улыбнулся так, будто уже победил, и чуть сильнее сжал мою руку, словно показывая, что уже владеет. Это было сделано на публику. Публичный контроль — сладость для таких людей.
Я вывернула запястье, освободившись так же мягко и красиво, как прежде, но на этот раз я задержала взгляд на нём.
Не вызывающе.
Не истерично.
А хищно.
— Не спешите праздновать победу там, где нет игры, — сказала я так, чтобы слышали только четверо. — Некоторые ставки ещё не поставлены.
Отец поймал смысл.
Брат — тоже.
Мать — нет. Она никогда не понимала игр, где ставки выше социальной фотографии.
А старик… старик услышал угрозу, и именно это ему не понравилось.
Публичный контроль он демонстрировал блестяще.
Но приватное сопротивление он терпеть не мог.
И это означало одно: он начнёт давить сильнее.