Я вошёл в пентхаус и сразу почувствовал, что что‑то не так — в воздухе была пустота, вместо её запаха и обычной домашней теплоты. Гостиная была пуста: плед валялся на диване, на экране мерцала заставка. Я позвал её, громко, дважды — ответа не последовало. В глотке остался вкус тревоги.
Я прошёл в спальню. Там было темно, и только слабый звук — тихие стоны, словно кто‑то едва дышит — вел меня дальше. Сердце начало биться быстрее. На тумбочке лежал её телефон; я взял его, думая, может, кто звонил, и увидел, что экран уже включён. Там было видео. Кабинет Аверьяны — знакомые полки, её стул. И Тео.
Это тот самый Тео, которого она уволила месяц назад за то, что тот «перешёл черту». На записи он стоит у её стола, держит в руках её фотографию и делает то, что не принято описывать в приличном обществе. Его лицо искажено похотью. В конце он кончает прямо на снимок.
Я почувствовал, как внутри меня что‑то сжалось и вспыхнуло одновременно — смесь ярости и омерзения. Телефон почти вырвался из рук. Хотелось рвануть к нему, разорвать его и найти самого Тео в клочьях, но из ванной донёсся звук, от которого все планы о мести рухнули в одну секунду — кашель, затем рвота.
Дверь в ванную была приоткрыта. Я вбежал и увидел её на коленях у унитаза: согнувшаяся, бледная, волосы липли к лицу. Тело дрожало. Она держалась за унитаз, и глаза её были полны не только болью, но и унижением.
— Демьян… — выдохнула она, и голос дрожал. — Он… он снял всё в моём кабинете… я выбросила его месяц назад, но он… я увидела это и… — дальше слова оборвались жесткой рвотой.
Всё, что было на телефоне, в тот же миг стало неважно. Я выбросил устройство лицом вниз на пол,чтобы кадр не висел над ней, как наказание. Подставив ладонь под её подбородок я помог аккуратно приподняться. Её руки дрожали, ноги едва держали.
Я включил воду, смочил ладони и бережно стал умывать ей лицо — смывая желчь, холодный пот, стараясь вернуть ей человеческий облик. Говорил тихо, односложно: «Тише… дыши… я рядом». Она позволила, закрыв глаза, как ребенок, который впервые за ночь услышал, что взрослый рядом. Я аккуратно оттянул прядь волос, вытер ей губы полотенцем, дал маленький глоток воды.
Поднял её, поддерживая под спину и бедра, чтобы ни одно движение не было резким. Нёс к кровати медленно, держал так, чтобы она не теряла равновесие. Уложил на подушки, поправил одеяло, положил рядом стакан воды и влажную тряпочку.
Сел на край кровати, потом лёг рядом, не дав ей укрыться одиночеством. Обхватив плечи, прижимая к себе — жест, который говорил больше, чем слова. Голос стал ровным и низким:
— Всё будет в порядке. Я разберусь с этим — с ним и с тем, кто позволил себе такое. Никто не смеет обращаться с тобой так. Сейчас отдыхай. Дыши со мной.
Я держал её руку в своей, считал дыхания, мягкими прикосновениями возвращал ритм. В голове уже крошилась ярость, строился план расплаты, но сейчас важнее было одно — чтобы она почувствовала безопасную плотность моего тела рядом и смогла, наконец, уснуть.
****
Аверьяна
Я проснулась медленно, будто сквозь тёплую вату. Первое, что почувствовала — не своё тело, а его. Твёрдую грудь под щекой, его дыхание у меня над макушкой и привычный запах — кофе, табак и что-то ещё… что я уже начинаю автоматически связывать с безопасностью.
Не двигаясь, я чуть приподняла голову и почти неслышно коснулась его кожи губами. Едва, осторожно — так, чтобы он не проснулся. Это вышло скорее не поцелуем, а признанием, которое я не рискнула произнести вслух. Потом зарылась лицом ближе в его плечо и обхватила его рукой, как ребёнок цепляется за тёплую подушку.
Уходить из его рук не хотелось. Даже думать об этом — тоже.
Через пару секунд он шевельнулся. Его ладонь легла мне на спину и медленно провела вниз, возвращаясь обратно к лопаткам — будто проверял, здесь ли я, целая ли, и не исчезну ли, если он моргнёт.
— Ты проснулась, — голос у него был хриплый, ещё сонный и почему-то такой низкий, что у меня внутри всё снова сжалось. — Как ты себя чувствуешь?
Я только кивнула, не поднимая головы. Он улыбнулся — я почувствовала движение губ у себя над макушкой, прежде чем он поцеловал меня туда. Тёпло, мягко, спокойно.
Потом ещё — в лоб.
Потом — в нос.
Потом — в щеку.
И только после этого — в губы.
Не требовательно, не уверенно-владелчески, как обычно… а тихо. Нежно. Почти осторожно. И от этого внутри стало гораздо опаснее, чем от любых его приказов.
Я, конечно, моментально покраснела. Ненавижу эту реакцию — кожу вечно выдает быстрее, чем мозг успевает придумать оправдание.
— Ты опять краснеешь, — прошептал он, всё ещё улыбаясь.
Я закатила глаза, но спрятаться не смогла — меня буквально держали в тёплом капкане его рук. И, что хуже всего, я не хотела из него вырываться.