Он смотрит на меня так, будто я — единственная твердь в этом текучем, изменчивом мире. В его глазах больше нет той бешеной, неконтролируемой ярости, которая толкала его вчера на безумства. Сейчас в них только тихая, густая страсть и нечто такое, что заставляет моё сердце замирать — абсолютное, почти пугающее обожание.
Его рубашка, слишком большая для меня, соскальзывает с одного плеча. Я вижу, как его взгляд перемещается на открывшуюся ключицу, где темнеет небольшое пятнышко — след его вчерашнего притязания. Он не отводит глаз, не извиняется. Он изучает свою работу с гордостью собственника.
— Подойди ко мне, — приказывает он. Это не просьба, но в его голосе нет той жесткости, от которой хочется бежать. Это зов, которому я не могу и не хочу сопротивляться.
Я медленно иду к кровати. Шелк рубашки холодит бедра, а босые ступни тонут в мягком ковре. Когда я оказываюсь достаточно близко, он протягивает руку, обхватывает меня за талию и одним рывком притягивает к себе, заставляя сесть к нему на колени. Его кожа горячая, и этот контраст с утренней прохладой заставляет меня вздрогнуть.
Демьян зарывается лицом в мои распущенные волосы, вдыхая их запах, а затем поднимает взгляд на меня. Его ладони ложатся на мои бедра, под ткань рубашки, и я чувствую, как его пальцы слегка сжимаются.
— Ты всё еще злишься на меня за вчерашнее? — спрашивает он вкрадчиво, внимательно наблюдая за моей мимикой. — За то, что я не слушал тебя? За то, что притащил сюда силой?
Я молчу несколько секунд, прислушиваясь к себе. Могла бы я злиться? Наверное. Любая другая женщина на моем месте была бы в ярости. Но я смотрю в эти глаза и вижу в них то, что скрыто от всех остальных. За этой маской монстра, за этой грубой силой скрывается человек, который до смерти боится, что мир снова причинит мне боль. Его агрессия — это его броня, которую он надевает на нас двоих.
— Я злилась, — честно отвечаю я, запуская пальцы в его жесткие волосы. — Но сейчас... сейчас я чувствую только то, что я дома. Неважно, в пентхаусе мы или в этом коттедже. Дом — это там, где ты держишь меня так крепко, что я забываю, как дышать.
Его лицо смягчается, и он притягивает меня для поцелуя — долгого, тягучего, наполненного вкусом утреннего покоя. Теперь в нем нет борьбы, только обещание.
— Обещаю тебе, Аверьяна, — шепчет он мне в губы, когда мы наконец отстраняемся. — Никаких Сандр, никаких Тео, Леонтиев и Эмм. Здесь только море, ветер и мы. Я заставлю тебя забыть всё, что было до этой минуты.
Он подхватывает меня и снова укладывает на простыни, нависая сверху. Но на этот раз он не спешит. Он начинает целовать каждое мое плечо, каждую отметину, оставленную им вчера, словно извиняясь и одновременно подтверждая свои права.
****
Демьян
В утреннем свете, заливающем спальню, каждое её движение кажется мне обостренным. Я вижу, как она пытается глубже вдохнуть, и как при этом едва заметно кривятся её губы. Она старается скрыть это, старается быть сильной, но от меня не спрятать ту скованность, с которой она прижимается к простыням.
Ей больно. И эта боль — моя вина.
Вчера я был не просто мужчиной. Я был стихией, ослепленной, яростью и тем диким, первобытным желанием, которое копилось во мне неделями. Когда я закинул её на плечо, когда швырнул на кровать — я не думал о нежности. Я думал только о том, что должен выжечь из её памяти всё: Сандру, Тео, Леонтия, Эмму, её собственные страхи. Я хотел пометить её так глубоко, чтобы она навсегда забыла путь назад.
И я это сделал. Я лишил её девственности с той жадностью, на которую способен только человек, боящийся потерять самое дорогое.
Я всматриваюсь в её бледное лицо, и внутри меня что-то болезненно сжимается. Мои ладони, всё еще упирающиеся в матрас, подрагивают. Я вижу синяки на её тонких запястьях — следы того, как сильно я сжимал её руки. Вижу пятна на шее. Но самая острая боль скрыта там, где я вчера не знал пощады.
— Аверьяна… — мой голос звучит как надтреснутый шепот.
Я медленно опускаюсь ниже, почти касаясь своей грудью её груди, но не позволяя себе навалиться всем весом. Я вижу, как она чуть вздрагивает от этого движения, и моя челюсть сжимается так, что зубы скрипят.
Я — монстр. Я знал это всегда, но сегодня, видя её такую — беззащитную, помеченную мной, страдающую от последствий моей страсти — я ненавижу эту свою сторону чуть больше обычного. Тот факт, что я был у неё первым, который еще минуту назад вызывал во мне триумф, теперь ложится на плечи тяжким грузом ответственности. Я не просто взял её. Я надломил её.
— Прости, — это слово дается мне с трудом, оно непривычно на моем языке. — Я был слишком… я не должен был быть таким зверем.
Я осторожно провожу ладонью по её волосам, убирая их с лица. Мои пальцы касаются её щеки, и я чувствую, какая она горячая. Она смотрит на меня, и в её глазах нет обвинения — только та самая нежность, которая убивает меня вернее любой пули.
Я аккуратно приподнимаю край одеяла, проверяя, как она лежит, и снова укрываю её, стараясь сделать это максимально бережно.
— Скоро подействует лекарство, — шепчу я, прижимаясь лбом к её лбу. — Обещаю. Боль уйдет.
Я не просто лишил её невинности. Я забрал её право на покой, заменив его собой. И теперь, видя её страдания, я понимаю: я буду искупать эту вчерашнюю грубость всю оставшуюся жизнь. Я стану её щитом не только от внешнего мира, но и от самого себя, если потребуется.
Я остаюсь нависать над ней, охраняя её вдох и выдох, пока её черты лица наконец не начинают разглаживаться под действием таблетки. В этом коттедже у океана я осознал главную истину: владеть ею — значит не только брать, но и уметь вовремя остановиться. И я научусь. Ради неё.