Но я уже не добыча. И с каждым шагом я меняюсь – темная ненависть придает мне силы. Темная ненависть творит и заново рождает меня в этот мир.
Псевдоволки глухо рычат. Похоже, они начинают понимать.
Слишком поздно.
Я бросаюсь им навстречу. Короткими ударами сворачиваю им хребты, разрываю их пасти. Я едва ощущаю боль – стальные мышцы укрыты прочной, как броня, шкурой. Зато почти физически чувствую их страх и ярость. Такие обжигающие, что одно это способно убить.
Но что их жалкая ярость против моей?
В несколько прыжков я догоняю тех, кто оказался умнее. Сильные и жестокие твари визжат, как щенки. Только меня не обманут. Я знаю, даже сейчас они – опасная нечисть. Желающая дотянуться до моего горла…
Но что их клыки и когти против моих?
Я перешагиваю через звериные трупы. Иду вперед, и лесная опушка вдруг становится улицей города. Моего родного города, ставшего смертельно опасной Зоной. И самое худшее тут – не аномалии.
Куда хуже – двуногие, решившие взять Зону под контроль. Вот уже выходят из переулка. Я всматриваюсь в их лица – будто надеюсь отыскать там что-то зловещее. Ведь эти не похожи на Сколковского упыря. Нет, внешне они не отличаются от людей.
Хотя я видел, как в их руках медленно умирал мой отец. Как страшно и мучительно вытягивали из него жизнь.
Трое в темной униформе. Вооружены автоматами. Но главное их оружие – вовсе не это.
Растворились в воздухе! И вдруг возникли в нескольких шагах от меня.
Тот, что со шрамом на щеке, с вечной ухмылкой, затаившейся в уголке рта, подмигивает:
– Ты ведь не оставишь своего отца, мальчик?
Не оставлю. И в миг, когда, ускоряясь, превратившись в почти неуловимые тени, они бросаются на меня с трех сторон, я тоже превращаюсь в тень.
Мелькают рядом ножи. Мелькают искаженные лица высших.
Будто дикий танец, будто соревнование, награда в котором – смерть.
Я чувствую их расчетливую злость.
Но разве сравнится она с моей? И что их хищный голод против моего?
Я уворачиваюсь и бью. Прыгаю и снова уворачиваюсь. А тело обрастает чешуей с острыми краями – словно сотни ножей, способные вспарывать их регенерирующую плоть.
Один за другим упыри валятся на землю. Но на смену тут же появляются новые.
Неужто надеются меня остановить?
Неужели думают, что я не возьму свое?
Воздух пронзают пули. Тускло сверкают ножи. И распахиваются клыкастые пасти.
Упыри, бандиты, хищные мутанты…
Они накатываются волнами – со всех сторон. Но, перешагнув через трупы врагов, я продолжаю идти вперед. А великая животворящая ненависть продолжает менять мой облик.
Чем меньше человеческого – тем лучше.
Там, где властвует зверье, я сам буду сильнейшим зверем.
Я забуду про жалость, про любовь, про все, что так долго делало меня слабым. И поднимусь туда, где на горе сияет прекраснейший цветок.
Единственный приз для единственного победителя. Власть, сила и слава, скрытые в алом бутоне.
Невидимка…
Взбираться по склону. И не смотреть назад.
Прошлого нет. Есть лишь будущее, рожденное в цветке.
Те, кто владели тобой прежде, просто не умели тобой пользоваться.
Слабаки… Ничтожные людишки…
Но ведь я-то больше не человек. И потому я сумею. Надо лишь задавить в себе голос проклятой памяти. «Когда будешь делать выбор – слушай свое сердце…»
Какая глупость! Ведь у меня больше нет сердца.
Умерло вместе с Ромкой и Кидом. Или еще раньше, когда отца пытали и убивали у меня на глазах…
«Ты уверен, что не сбился с пути?»
Замолчи!
Не время сомневаться, когда до цели осталось так мало. Когда сердца давно нет. И в груди вместо него – приятная холодная пустота.
Все выше и выше – к сиянию в высоте. К огромному алому бутону, озаренному изнутри огнем. И не надо больше искать смысла. Не надо спрашивать – ради чего?
Единственный смысл там – вверху, за полупрозрачными лепестками.
И так легко идти на этот свет…
В чем дело?
Обо что я споткнулся?
Наклонив голову, смотрю под ноги и понимаю, что гора, на которую я восхожу, состоит из бетонных обломков, из мелких кусков разрушенных домов. И все это перемешано с внутренностями тех самых домов: кое-где торчат остатки мебели – именно о деревянную спинку кровати я зацепился. Тут и там выглядывает тряпье, какие-то провода, клочья одеял, одежды…
А вон торчит кукла. Заурядное пластиковое изделие с акриловыми волосами. Но почему она так привлекает внимание?
Я подхожу, выдергиваю искалеченное, оплавленное кукольное тельце. Всматриваюсь в пластиковые глаза на уцелевшей головке. И вдруг вспоминаю.
Отчетливо, как наяву.
Микулино… За сожженной школой – тела с рваными ранами на шее. А среди них светловолосая девочка, даже мертвой рукой сжимающая свое богатство – точно такую же куклу.
Я озираюсь.
Этого не может быть. Случайное совпадение…
Но будто пелена спадает с глаз. И я наконец различаю то, что казалось мелкими камнями.
Осколки костей – там и тут среди мусора, среди бетонной крошки и останков убитого города. До самой вершины, до самого сияющего алого цветка куски бетона перемешаны с человеческими костями.
И сжав в руке куклу, я сажусь на склон. Будто силы кончились, словно ноги вдруг перестали держать.
Наверное, я сижу долго – целую минуту.
«Ты уверен, что не сбился с пути?»
Я не знаю.
Голоса… Правду сказала старая знахарка – иногда они обжигают больнее пламени. Темная завеса, которая закрывала мое прошлое, растворяется, уносится с потоком памяти.
Вот что-то шевельнулось в груди. И горячее катится по щеке.
Кто я? Зачем я здесь?
Всматриваюсь в лицо куклы, будто надеюсь прочесть ответ в акриловых зрачках, надеюсь вдохнуть жизнь в изломанную фигурку… Но пластик в моих руках кажется холодным, как лед.
«Тень, помоги…»
Я вздрагиваю.
Нет, это не из памяти. Кто-то из живых – совсем рядом зовет и умоляет: «Помоги!»
Выронив куклу, я встаю. Откуда голос?
В ушах звенит, меня шатает. И опять неудержимо тянет вверх – к полупрозрачным сияющим изнутри лепесткам. Но я закрываю глаза и все-таки улавливаю направление. Медленно двигаюсь вниз по склону.
И с каждым шагом смертоносная чешуя, покрывающая мое тело, осыпается, как сухая листва.
Гулкие удары отдаются в груди и висках.
Почему так тяжело? Словно я не под гору иду, а выбираюсь из воронки. Она глубокая – глубже, чем пасть живоглота, и темная, как сердце ночи.
Пот заливает глаза. Ноги подгибаются.
«Не оглядываться… Главное – не оглядываться!»
Хотя даже спиной я чувствую, что на дне этой жуткой воронки пылает такой манящий, такой смертельно прекрасный алый цветок…
…Мне тринадцать. Я потерял тропу в незнакомом лесу. Бродил целый день и уже вечером, усталый, опустился на поваленное дерево. Даже плакать не было сил. Острая, как боль, тоска сжимала сердце. Я – один. И не только в лесу. Один – на всем свете, перед лицом наступающей черноты.
Я сидел так, пока не зашло солнце. Потом, в сумерках, смог отыскать дорогу по звездам.
Тьма надвигается и теперь. Почему же не видно звезд? И нет тропинки.
Только перемешанные с бетоном кости…
Человеческие кости под ногами. И чей-то слабый зов:
– Помоги! Пожалуйста…
Я до крови кусаю губу, чтоб не потерять сознание. И продолжаю идти на голос, карабкаться по склону. Не останавливаюсь, даже когда красноватая пелена затягивает все вокруг.
Еще шаг, еще…
И вдруг я оказываюсь по ту сторону пропасти – там, откуда начал восхождение к невидимке.
Тяжело оседаю на кусок бетонной плиты.
Перевожу дух. И понимаю, что только сейчас могу вдохнуть полной грудью. Словно там, в дымке, что-то мертвой хваткой сдавливало мое сердце.
А теперь отпустило…
Хорошо-то как!
Даже изрезанное стеклом лицо совсем не болит…
Я подношу к глазу руку – обычную человеческую руку. И понимаю, что она кажется мне почти странной – без отливающей металлом чешуи и когтей…