Я смотрю на неё. Она прижалась к моей сестре. Глаза красные от слёз — но не из-за потери мужа. Мой дядя — из тех мужчин, что склонны к садизму. Его беременная невеста не стала исключением.
Мало кто горюет по нему. Разве что наша бабушка и отец — для которого дядя был правой рукой и единственным близким человеком. К нам же дядя относился холодно. Возможно потому, что мы были девочками. Не такими полезными. Не такими сильными, как мальчики.
Но с рождением нашего брата — ему сейчас десять — нас с сестрой оставили в покое. Мы больше не были обузой. Больше не были нежеланными.
Я смотрю на младшего брата, нервно теребящего мою руку. Пытаюсь мысленно его успокоить, сжимаю его сильнее в ответ.
На выходе с кладбища наша семья останавливается, чтобы проводить пришедших. Отцу пожимают руки, приносят соболезнования. Рядом с ним — мама и бабушка.
Лео начинает дёргать меня за руку. Я перевожу взгляд от отца на него.
— Когда я вырасту, я тоже умру? — его вопрос пронзает меня до костей. Внутри всё сжимается. Я резко качаю головой, отчаянно.
Наклоняюсь к нему. По росту он уже почти догнал меня, но этого недостаточно, чтобы нас не услышали остальные.
— Ты не умрёшь, — говорю с такой уверенностью, словно от этого зависит всё. — Я тебе обещаю.
Он мягко улыбается мне. Не верит. Ее взгляд направлен на родителей, что ожидают нас у входа кладбища.
Обманывать его с каждым днём всё сложнее. Он уже не тот малыш, каким мы хотим его видеть. Член мафии, давно внутри дел семьи. Я снова поднимаю взгляд на отца, который всё это время наблюдал за нами.
К нему подходит ещё один мужчина, и отец прерывает зрительный контакт. Я узнаю его по жене, которую он придерживает за талию.
Выражение лица отца становится всё суровее с каждым словом, что говорит ему мужчина.
— Обсудим это после, Марко. Сейчас не время и не место.— Его любимая фраза. Только повторяет он её всё чаще и чаще.
Мужчина уходит, и вскоре мы тоже покидаем кладбище. Лео сажают со мной в машину. А невеста с сестрой едут в следующей. После последнего нападения Босс и его единственный преемник не могут находиться в одной машине.
С каждой потерей правила становятся всё извращённее и строже.
Наше обучение в лицее тоже оборвали. Лео перевели на домашнее. Мне — и вовсе не дали закончить. Хотя бы аттестат дали. Спасибо и на этом.
Следующие дни проходят в тишине. Если это вообще можно назвать тишиной. Отец почти не выходит из кабинета — там же и обедает. Мама ходит молчаливая. Раньше за ней такого не наблюдалось. Что бы ни происходило, она всегда старалась не переносить это на нас. Она устраивала дни «перезагрузки» — с весельем, разговорами, мелкими радостями.
Теперь — ничего.
Возможно, уход дяди впервые показало ей, как близка смерть — и как мало времени остаётся, чтобы защитить собственных детей.
Я услышала их разговор рано утром, когда собиралась на тренировку по теннису с Франческой, моим телохранителем. Даже здесь отец никому не доверял. Только женщина — и только проверенная.
В то утро мама жаловалась отцу, что неспокойна. Что боится за нас.
Просила его что-то сделать. Что угодно.
После этого я уже не говорила ни о своих страхах, ни о разочарованиях.Им не нужны были мои жалобы про учёбу. Для их спокойствия я отложила своё. Незавершённая учёба — малая плата. Хоть я и любила учиться.
Я надеялась: пройдёт время, всё уляжется — и я смогу подать документы в университет. Но спустя месяц после похорон, бабушка дала знать, что это невозожно. И весь покой семьи Карделли был нарушен, приходом этой женщины.
Всегда сдержанная. Всегда холодная, но сегодня — повышенный тон в кабинете отца, отчего мы с братом столпились на лестнице. Видели, как мама выбежала из гостиной и направилась туда. Но перед дверью остановилась. Осеклась. Мы не разобрали, о чём говорит бабушка. Но мама, судя по её лицу, слышала каждое слово.
Она взглянула через плечо на нас, потом тихо открыла дверь.
Последнее, что я увидела, прежде чем дверь закрылась, — злой, испепеляющий взгляд бабушки… и растерянное лицо мамы.
Оставив Лео стоять у края лестницы, я медленно подошла к двери кабинета.
— Нет, Альберто. Нет… — мама будто пыталась сдержать слёзы, голос дрожал. — Ты ведь обещал.. Только не наши дети. Только не они. Должен быть другой способ… Это всё равно что бросить ягнёнка в пасть волка! — Она говорит тихо, с надрывом. Почти умоляя. В её голосе слышен страх — и уже зарождающаяся безысходность.
— Предлагаешь, чтоб они пришли за всеми нами и положили конец семье Карделли? Ты этого хочешь, женщина? — голос бабушки сочится ядом и нескрытым презрением.
— Нет… Но должен быть другой способ! — мама чуть ли не кричит, но голос её срывается. — Почему я должна жертвовать своим ребёнком, чтобы установить мир? Разве не их черёд страдать? С чего мы должны терять нашу дочь?! — отчаянно повышает голос мама.