Некогда примерный коммунист после опохмелки вновь проходил «очищение» через все партийные инстанции. Коммунисты части единогласно поддержали решение первичной парторганизации, объявив члену КПСС товарищу Коновалову строгий выговор с занесением в учетную карточку. Дальше военная карьера у офицера пошла вообще наперекосяк. Пять лет тянул лямку взводного, затем направили в строевую часть артиллерийского полка, который находился неподалеку от турецкой границы. Два года пролетели незаметно, здесь же получил и капитана. Коновалов со своей судьбой окончательно смирился и был готов на любимом стуле с кожаной подкладкой «протирать штаны» до самой пенсии, но не получилось. Виной этому была уже не бывшая жена, а его подчиненный писарь. Солдат при оформлении личного дела заместителя командира части, который уходил на повышение, случайно или специально не вложил в конверт партийную характеристику. Прошла неделя. Молодой полководец стал названивать и интересоваться своими документами. Строевик в ответ призывал будущего комполка к спокойствию… Через месяц Коновалова перевели на вакантную должность начальника клуба, здесь и пригодился его каллиграфический почерк…
Разговора, как такового, на этот раз у земляков не получилось. Помешал начальник клуба. Он, едва открыв дверь художки, разразился руганью в адрес своего подчиненного:
– Ты чего, салага, меня обижаешь? Я тебя спрашиваю, ты почему знамена из подсобки украл? Куда ты их, скверный подонок, унес? Где они, я тебя спрашиваю, товарищ сержант?
Художник, он же и киношник, видя разъяренную физиономию шефа, на ругань ничего не отвечал. Он принял стойку «смирно» и «лупал» глазами. Вид невинной жертвы и вовсе вывел капитана из себя. Офицер, размахивая кулаками перед носом сержанта, продолжал кричать:
– Ты, сучье племя, наверное, немцам продал… Эти знамена наши роты привезли еще с целины… Я думал, что я их себе на память в Россию заберу…
Сержант Стрельников после этого умозаключения, скорее всего, только по-настоящему «врубился» и начал огрызаться на ругань начальника. Он, словно первоклашка, писклявым голосом прошепелявил:
– Никак нет, товарищ ка-пи-тан, я зна-ме-на ника-кие не брал, честное слово не брал… Да и зачем мне они?
Однако Коновалов не унимался и продолжал его «добивать»:
– Я на все сто процентов уверен, что пропажа знамен – это дело твоих рук… И как ты, советский воин, мог продать знамена нашей Родины чужим людям?
Мысль начальника, наверное, очень понравилась Андрею, и он решил опять огрызнуться:
– Товарищ капитан, – тихо прошептал сержант, – Вы говорите, что я предал и продал честь нашей родины, свою честь… Никак нет, товарищ капитан… Все и вся предали и продали те, кого я денно и нощно рисую… И Вы, товарищ капитан, не хуже меня это знаете и понимаете…
«Мудрая» мысль подчиненного наповал «убила» начклуба. Он в истерике задергался и со злостью посмотрев на своего художника, истошно завопил:
– Ах, ты, салага вонючая, еще антисоветчину порешь… Я тебя, паршивец, сегодня же вечером на губу отправлю или сдам в отдел «молчи-молчи».
На этом весь запас слов у капитана закончился. Он больше ничего не говорил, а только со злостью смотрел на солдата, с которым проспал бок о бок в художке десятки ночей. Противостояние между начальником и подчиненным было очень коротким. Офицер смачно выругался многоступенчатым матом и стремительно вышел вон.