Тогда Беллианн была беременна и счастлива. Как и все супруги в их роду, она забеременела от него в первую же брачную ночь. Она была королевских кровей, их брак был законным, а проклятье отступило — и живот её потихоньку рос, ничем не скрываемый. Вскоре молва уже шептала о том, что Беллианн Северная носит дитя. Первая из всех Северных Королев. Они были счастливы, пока Эдрик не уехал на очередную войну, на которые был так богат его край мира. А когда он вернулся, всё изменилось. Королева потеряла ребенка.
В тот год Эдрик больше не слышал её смеха и часто ловил на себе печальный взгляд жены. Чтобы отвлечься, Беллианн все чаще уезжала в подаренный ей в качестве свадебного подарка домен у Драконьего леса. В этих землях она восстановила старый замок и поселила отбитых принцем у дракона простолюдинов и племенной скот. Её заботами этот заброшенный угол королевства постепенно расцвёл, хилые местные деревни оправились, начали приносить в казну уже не медь, а серебро.
Прошло несколько мирных лет, когда супруги почти не расставались, родился сын, и печаль Беллианн ушла. Но прежняя веселость к ней уже не вернулась. Королева стала похожа на тихое лесное озеро: глубокое, спокойное и загадочное, даже когда его поверхность искрится от ярких солнечных лучей, отражая молодую зелень листвы.
***
Ребёнок на руках кормилицы заплакал, и Королева вздрогнула, тревожно приподнялась, потянулась к младенцу, коснулась дрожащими пальцами крохотной распелёнутой ручки. Старуха немедленно подскочила, влила ей в рот какое-то зелье и за спиной Королевы замахала на кормилицу рукой — мол, уходи, уходи, распустёха! Кормилица виновато попятилась, успокаивая проголодавшуюся девочку и расшнуровывая корсаж, а королева, дрожа, бессильно откинулась на подушки.
— Я родила ребенка, да?
— Да, моя королева, ты родила прекрасную дочь. Мы назовём её Беллинор.
— Это неважно, как мы её назовём… Я родила её. Я родила её. Она будет жить. А я буду жить?
— Конечно, Беллианн, ты будешь жить.
— Беллианн? Почему ты зовёшь меня Беллианн? Это не мое имя! — в её глазах медленно возникло недоумение. Она смотрела на Короля, совершенно не узнавая его. В этот раз в её взгляде страха не было. Она не узнавала его. Он был просто незнакомцем, не пугающим и не опасным, он не был сейчас даже Королем. Просто добрым незнакомцем. — Позовите священника! Я хочу исповедаться.
К тому времени, когда священник пришел, королева снова впала в забытье.
***
Чтобы не тревожить королеву и не смущать священника обнажённой грудью, кормилица ушла в смежную комнатку и, усевшись на низкую скамеечку, приложила хнычущую девочку к груди. В каморке не было ни окон, ни дверей, кроме той, что вела в спальню королевы, но всё же тут женщина была совсем одна. Это было немного непривычно и странно. Такое уединение бывает только у знатных господ. Ведь в замке у прислуги все и всегда на виду: и спят в общем зале, и едят сообща, и совокупляются, и кормят младенцев… это важно, чтобы все были верны, чтобы никто не крал, не ленился, не хватал кусок раньше старшего. Уединение тут условно, ведь всё равно все знают, что творится за тонкими стенками и закрытыми дверями камор и денников, где прислуге задирают подолы. Тут во многом оказалось даже хуже, чем в деревне.
За всю её жизнь, что в деревне, что в замке, Бетси никогда не оставалась одна. Ну, разве что в детстве, в лесу. Да и там…
Бетси судорожно вздохнула, вспомнив свою первую встречу с королем. О, она-то прекрасно узнала и поняла тот затравленный, полный ужаса взгляд, которым королева смотрела на Короля каждый раз, когда выходила из забытья!
…В тот день Бетси поняла, что жизнь её, в общем-то, не такая уж и радостная, закончилась, не начавшись. Бездетные Короли редко приглашали в гости братьев и племянников. Может, в Эрдоре простолюдины и радовались бастардам, каждый из которых сызмала был хорошим работником и приносил семье немалые деньги после вербовки в армию (собственно, а что им ещё оставалось делать, кроме как радоваться, при таком изобилии сексуально озабоченных владетелей?)… но в Бесплодных землях бастардов было мало, и каждый был свидетелем бесчестья своей матери. Бетси теперь некуда было идти, и ужасы загробного мира, уготованные самоубийцам, страшили меньше, чем жизнь бездомной скиталицы или детоубийцы.