Она распустила верёвку, которой был подпоясан её балахон, и, набросив на подходящий по виду сук, пристроила петлю (она прекрасно умела ладить ловушки на зайцев)… Когда сук сломался, и она, хрипя пережатым горлом, рухнула на землю и сильно расшиблась, она ещё не понимала. Второй, более прочный и тяжёлый сук, тоже сломался, и его острые щепы располосовали Бетси руку, бок и бедро. «Этих — не вытравишь», — вспомнила Бетси и тихонько завыла, бессильно обхватив себя руками. Пока бастард не родится, ей даже умереть нельзя…
К вечеру, когда тоска достигла того уровня, за которым начинается отупение, Бетси поняла, что кроме как к Старой, идти всё равно некуда, а там будь что будет. Она скинула с себя грязное окровавленное тряпьё, сложив его так, чтобы односельчанам, если отправятся искать, подумалось, будто её разорвал какой-то зверь, и в одной исподней рубашке направилась к лесной ведунье.
Старухи в пещере не оказалось. Не вернулась она и на второй день. Проплакав весь первый день и проспав второй, смыв с себя кровь в ручье у пещеры, Бетси решила, что вернётся в деревню, а к старухе за советом придёт потом. Месяц-то уж, пока живот не начал расти, у неё точно есть. Она уже не считала себя ни живой, ни мертвой, и двигалась, словно в тумане, разыскивая в кустах те тряпки, что хозяйка называла её «платьем». Как ни убого тряпьё, но отыскать его надо прежде, чем вернуться к деревенскому старосте, у которого она батрачила с тех пор, как умерли родители. Своё отсутствие она объяснила тем, что травницы два дня не было, кровь на одежде — нападением зверя, а тем, кто сомневался, показала едва схватившиеся рваные раны на боку. Поверил Мигул или нет, ей было всё равно, как и то, что свадьбу назначили через три недели. Её это больше не касалось.
Хозяйка каждый вечер посылала её в лес до старухи, чтоб просить подновить обережные колокольцы, а Бетси в общем только этого и хотела.
Ведунья вернулась через две недели.
Когда Бетси увидела её у пещеры, та что-то весело напевала, помешивая в котле своё варево. Это было необычно, Бетси никогда за ней такого не замечала. Но ей не было сейчас до этого дела. Всё, что она хотела, это получить от Старой надежду или облегчение своей боли. А может, материнскую защиту… бог весть. Неожиданно для себя, Бетси расплакалась и комом осела у ног старухи, уцепившись за её юбку.
— Счастье твое, что короновали его раньше, чем венчали, — травница печально смотрела на успокоившуюся Бетси, тихонько поглаживая спутанные волосы. — Бесплодным Королем он стал раньше, чем мужем.
— Значит, ребёнка не будет? — Бетси тихонько всхлипнула.
— Нет. Сейчас не будет. У Бездетных Королей нет ни наследников, ни наследниц, ни бастардов. Вот только теперь он уже не Бездетный Король… Обвенчался он, а королева-то с него и сняла заклятье. Но тебе тех мгновений, что был он Бездетным, хватило.
Бетси закуталась в шаль, которой укрыла её травница, и тихонько вздохнула. Значит, никто не узнает… Свадьбу с Мигулом уже не отменить, но он хотя бы не убьёт её за бастарда… О, она-то знала, как может быть жесток старик, и что он может делать с неспособной умереть женой… не один год жила по соседству, и видела краем глаза, родами какого ребенка умерла третья жена Мигула, за которого ни одна женщина в деревне доброй волей уже не пошла бы.
— Он все равно узнает, что ты не девственница, Бетти, — старуха умела слышать невысказанное, и Бетси была ей за это благодарна.
— Что же мне делать?
— Способов много… но, похоже, лучше, чем опоить старика, нам ничего не придумать. Мигул упрям и недоверчив… пусть уверится, что лично тебя девственности лишил, а там его уже ничто не переубедит… хоть десять свидетелей скажут, что это не так, хоть и видеть будет, что не так, хоть и стручок не встанет, хоть и пальцем тебя не тронет, но наутро будет верить, что лично всё сделал и претензий не имеет. Вот, возьми, — старуха встала и вытащила из сундука кисет, отсыпала из него несколько мелких зёрен. — В ладанку положи, носи с собой. Время придёт, Мигулу в пиво зёрнышко подорожника брось. Можешь, как в спальню пойдёте, можешь заранее. Он же приходит к старосте-то?