Риван поднял на меня тяжелый взгляд, в котором вновь сквозило отчаянием. Непонимание разжигало во мне злость. Обида, отравляющая душу каждый день, притаилась где-то глубоко.
— Не Бранон убивал тех людей. Когда встретишься с принцем вновь, спроси его как появились туманы. И как он столько лет смог защищать свой Двор. Даже у самого могущественного фейри есть предел его магии.
После этих слов он встал и направился к двери. Я наблюдала, как он нарочито медленно открывает ее и бросает на меня долгий взгляд.
— Раз ты уже проснулась, то я позову служанок. Они помогут привести тебя в порядок. В конце концов ты должна выглядеть как подобает Благой наследнице.
— Когда будет ритуал? — я не смотрела на Ривана, не желала видеть его жалость и странную нежность в глазах.
Его слова и предательство ранили меня. Ксан верил ему, как и я. Все вокруг лгали, и никто не мог объяснить, чего от меня хотят.
— Через пол месяца. В полнолуние.
***
Как Риван и сказал, через некоторое время в покои вошли две служанки. Одна из них: низкая фея с бирюзовой кожей, держала в руках новое платье темно-синего цвета. Другая несла банные принадлежности. Я скривилась, наблюдая за всем этим великолепием и шиком. Они молча прошли в столу и сложили все вещи.
Одна из них направилась в дальнюю комнату, которая служила купальней и послышался звук наливаемой воды. Другая, с длинными зелеными волосами и большими черными глазами подошла и стала помогать снимать старое платье. Ее тонкие длинные пальцы ловко справлялись со шнуровкой корсета и уже через пару секунд платье с противным шорохом упало под ноги. Я не противилась, все это было бесполезно.
Они провели в купальню. Пока одна подливала воду и готовила пену, другая помогла залезть в ванну. Горячая вода тут же обожгла кожу и я сжалась.
— Прошу вас, расслабьтесь, — писклявый голос феи пронзил мои уши.
Мягкая мочалка коснулась кожи. Мурашки разбежались по спине, точно гонимые паразиты и я задрожала. Аромат сладких цветов проникал в нос, заставляя морщится.
Они натирали меня, как старую грязную реликвию, — тщательно, до блеска. Закончив с ванной, они занялись нарядом и прической. Влажные волосы высушили магией, а шелковое платье, закрытое до горла, висело на мне мешком. Нейна, одна из служанок, объяснила, что это для чистоты и невинности. Мне еще предстояло узнать обычаи Саньяна — таинство, которое посвящали непосредственно перед ритуалом наследника и его приближенных.
До самого ритуала должен пройти бал, на котором представят избранного перед всеми Дворами.
— Вы готовы идти, — Нейна робко улыбнулась, когда последняя шпилька была всунута в прическу от которой хотелось выть. Я нахмурилась, не понимая куда мне нужно идти и заметив мое смятение, служанка поспешила пояснить: — Сегодня у вас ужин с его Величеством. Он настоятельно просил, чтобы вы были. Пройдемте.
Она указала на дверь и поспешила выйти, я последовала за ней. Коридоры встретили меня пугающей тишиной. Я отвыкла от всего лоска и блеска, которым был обиты стены и пол. Все внутри сделано из белого золота, с вкраплением синих бриллиантов. Стены украшенные гобеленами и портретами моих предков. Они смотрели на меня с укором и презрением, точно так же как и отец. Подол платья шлейфом тянулся по до блеска начищенному полу.
Мы свернули к главной лестнице. Я спускалась по гладким ступеням, крепко держась за золотые перила. Нейна остановилась около больших отделанных тонкой линией сапфиров вдоль проема дверей. Двое стражников в блестящих золотых доспехах низко поклонились и отворили двери. Яркий свет на секунду ослепил меня и проморгавшись, я ступила в большую трапезную. Дубовые стол ломился от множества яств, а калейдоскоп ароматов витавший в воздухе, заставлял предательски урчать живот. Будь на то моя воля, я бы вообще отказалась от ужина, но отец тогда силой бы вытащил меня из покоев и притащил сюда.
Я шла вдоль стены с изображениями древних богов. Никто точно не знал, как они выглядят — лишь по рассказам и записям прошлых королей можно было лишь догадываться. Толстые белоснежные колонны поддерживали ровный золотой потолок. Звук моих каблуков по полу отражался от стен и тонул в гомоне придворных, которые уже глазели на меня и громко, с презрением, перешептывались.