Не желая получить такую же рану, третий бандит поднял меч. Обдурон пожал плечами, затем посмотрел на лезвие меча, тряпкой вытер с него кровь и вернул его в ножны.
– Иногда для наглядности приходится идти на небольшие жертвы. Не волнуйся, ему окажут помощь. Надеюсь, ты все понял? Даже в руках посредственного воина это грозное оружие. В моих же оно непобедимо. Этот показательный бой я провел ради тебя, центурион Аквила, с тем, чтобы ты не вздумал искать это место и не пытался применить ко мне свое искусство, как только выздоровеешь. Возможно, мы в равной мере обладаем искусством боя, но даже твой прекрасный меч не чета моему.
С этими словами Обдурон поднес пестрый меч к свету и пристально посмотрел на него сквозь щель маски.
– Теперь, Валерий Аквила, тебе пора выполнить свое предназначение, ради которого я пощадил тебя. Ступай и скажи своему трибуну, что я от всего сердца советую ему оставить нас в покое. На этом мое гостеприимство заканчивается. В следующий раз я посмотрю на тебя из-за клинка моего леопардового меча как на живой труп. Грумо!
Главарь кивнул стоявшему рядом с Марком великану. Пленник повернулся – он хотел посмотреть, что означает этот кивок, – но в следующую секунду ему в челюсть впечатался огромный кулак. От боли из глаз Трибула посыпались искры, и он рухнул в грязный снег. Затем он кое-как поднялся на колени, но обзор ему загородили чьи-то сапоги. Даже не поднимая глаз, Марк понял: над ним высится Обдурон.
– Прости меня, Валерий Аквила, за это последнее унижение. Но как я могу отпустить того, кто равен мне в искусстве владения мечом, не предприняв при этом хотя бы самой малости для того, чтобы ему трудно было влиться в силы, мне противостоящие?
На глаза Марку снова надели повязку, после чего его в полубессознательном состоянии вывели из крепости. Затем пленника повели вниз по холму в лес. Великан Грумо шагал рядом с ним молча, время от времени подталкивая его в нужную сторону. Когда Трибул, шатаясь, проделал расстояние, показавшееся ему бесконечным, Грумо скомандовал:
– Стой!
В воздухе ощущался слабый запах дыма, принесенный ветром. Марку показалось, что краем сознания он различил в лесной тишине человеческие голоса. Он застыл на месте, не уверенный в том, что приказ Обдурона выпустить его из леса живым остается в силе. Сквозь повязку Трибул ощущал, как бандит обошел вокруг него. Затем великан одной рукой схватил его за разбитую челюсть – с такой силой, что Марк с трудом удержался, чтобы не простонать, а второй сорвал с него повязку. По-прежнему зажав в своей лапище его лицо, Грумо низко наклонился к нему, обдав в холодном утреннем воздухе теплым кислым дыханием. Шатаясь, пленник попытался сосредоточить взгляд на появившейся рядом с ним тени. Наполовину ослепленный внезапным солнцем, наполовину оглушенный ударом, он, мигая, смотрел на бандита и ощущал свою полную беспомощность.
– Посмотри на себя! – презрительно бросил Грумо и плюнул ему под ноги. – Римский завоеватель, ха! Да я могу разделаться с тобой моим охотничьим ножиком. Не знай я, что наш главарь все равно об этом пронюхает, я бы зарезал тебя прямо здесь и бросил бы на съедение кабанам. Ты вчера убил троих моих воинов. При новой встрече я не стану ни у кого спрашивать разрешения и доделаю дело. – С этими словами он отпустил подбородок Марка, приложил ладонь к его лбу и грубо отпихнул его от себя. Центурион пошатнулся и упал навзничь в грязный снег. – Теперь проваливай! Но если что, заходи! – Великан повернулся и бросил через плечо: – Буду ждать!
Три когорты организованно перешли реку. Те, кто первым оказался на другом берегу, выстроились центуриями, обеспечивая безопасность тех, кто шел следом. Хотя на самом-то деле, оказавшись на дружеском берегу, солдаты были просто рады погреться на солнышке, зная, что здесь на них вряд ли кто-нибудь нападет.
Те, кто еще оставался на южном берегу реки, слаженно покидали его под зорким оком Секста Фронтиния. Отступление каждой центурии от линии обороны южной оконечности моста сопровождалось сужением плацдарма, пока наконец там не остались всего две центурии.