Кочевники недобро смотрели на неё, и Бахари бросал длинные взгляды. Она следила за ним и смотрела в ответ, она насмехалась, дразнила его улыбкой, и он стискивал зубы.
— Что ты смеёшься? — спросил он, не выдержав. — Как смеешь ты, женщина… хуже: девка, хуже: прислужница Творцов! — как смеешь ты поднимать на меня глаза и смеяться?
— С ней не позволено говорить никому, кроме нас, — вмешался юноша, и Бахари отступился. Он больше не спрашивал и пытался не смотреть, но иногда его взгляд тянулся к Нуру будто против воли — недобрый, цепкий взгляд.
Кочевники ели и пили, пили и ели и не могли насытиться. Уже работники едва носили кувшины и блюда и не успевали убирать со столов. На выглаженном дереве среди винных пятен, костей и объедков плясали женщины из дома забав, и гости, выходя во двор нетвёрдой походкой, то и дело опрокидывали в песок горящие лампы. День угасал, безветренный и сухой, и пах дымом и потом, печным чадом, исторгнутым вином и нечистотами. Порой мне казалось, я чую запах крови, так и не смытой с меня — острый, как тонкий нож, запах, оставляющий привкус тлена во рту.
Меня отмыли позже, в купальне. Двое сделали это сами, не доверяя меня никому, и взяли с собой Нуру. Она стояла у стены, скрестив руки. Она просила, чтобы работать позволили ей, но ей отказали. Не знаю, хотела она того ради меня или просто нуждалась в деле, чтобы не касаться стены дрожащими пальцами, и не ковырять трещину, и не складывать руки, чтобы их успокоить — а тогда не кусать губы и не смотреть так, будто ей грезится что-то иное, то, чего не видеть бы вовек.
Закатав подол золотых одежд, девушка тёрла мои плечи намыленной тканью, лениво, неспешно, и вдруг запустила ногти в рану. Не ожидавший этого, я вздрогнул.
— Что ты делаешь? — воскликнула Нуру, отлепляясь от стены.
— Стой, — приказал ей юноша.
— Ты вела себя дерзко, — ответила девушка. — Думала, мы это спустим?
— Я молчала!
— Взгляды порой говорят больше слов. Чего ты хотела от Бахари, разозлить его? Заставить тайно к тебе прийти? Может, ты искала смерти — отвечай, что молчишь!
— Прочти по моему взгляду! — ответила Нуру.
— Смотри, под этой грубой кожей каменный человек мягок, как обычные люди. Кровь его горяча! Когда я вонзаю ногти в его руки, он еле сдерживается, чтобы не стонать от боли. Ты не увидишь по его лицу, он пытается скрыть, но ш-ш-ш! — слышишь, как он дышит?
Нуру молчала, стискивая зубы, сжав кулаки.
— Но больней всего эта трещина на груди. Мне всё интересно, смогу ли нащупать его сердце. Есть у тебя сердце, каменный человек?
— Должно быть… нет… — прошептал я.
— Мы узнаем! — сказала она с весёлым любопытством ребёнка.
— Хасира!.. — донёсся крик издалека, и звук, свет — всё померкло.
Потом из чёрной тьмы явился человек. Он шёл, перевёрнутый набок, и я понял, что сам лежу на боку. Дойдя, он склонился надо мной и заправил русые волосы за уши.
— Досталось тебе, бедняга! Вижу, Трёхрукий тебя невзлюбил.
— Что мне до Трёхрукого? Его нет на этих берегах. Надо мною только Великий Гончар… Но кто ты?
Сочувственно прищёлкнув языком, человек пожаловался:
— А я, знаешь, всё мечтал увидеть Сьёрлиг. Говорили, бабы тут горячие, а они все забитые, глядеть не на что. Вино к нам везли — ах, какое вино! — а оно, видать, только на продажу. Местное всё кислым тянет, да мне уж и не хлебнуть. Бусы ещё, знаешь, от вас везут — цветное стекло, узоры, и в голове у меня засела, понимаешь ты, смуглая красотка, в одни эти бусы одетая — а у вас такого не носят! Разве ж я мог подумать? Вашего Гончара, говорят, огорчает тонкая работа, так это добро отправляют нам. Никакого веселья, ещё и ввязался во что-то. Мечты — рыжухе под хвосты…
— Кто ты? — спросил я опять.
— А ты на друга моего похож, — сказал человек, посерьёзнев. — Тоже такой был, и сам не пошутит, и на чужие шутки лицо делает, будто рогачьих лепёх наелся. Тоскую я по нему. Только он не сдавался, а ты уже раскис, как снег на дороге, когда Двуликий улыбнётся.
— Кто бы ни был, ты не понимаешь. Я всё потерял.
— А синеглазая эта, а?
— Я потерял и её. Я причинил ей зло, а теперь не имею сил, чтобы её защитить.
— Ну, тебе одному решать, есть у тебя силы или нет…
Вода плеснула в лицо, и я открыл глаза.
Я лежал на боку в неглубокой воде. Юноша сидел у моей головы, а девушка стояла рядом, как зверь, опираясь на колени и руки, и в глазах её горели огни. Он ещё плеснул водой, заметил, что я смотрю на него, и прошипел:
— Ты могла всё испортить, Хасира! Ты знаешь, нам не пробудить других. Чего ты добьёшься, если он умрёт?
— Я не такова, как ты, Уту! Я не могу держаться, больше не могу. Я хочу, хочу его боль, мне так мало! Всё время украдкой, второпях, всё время сдерживаться, почему нельзя? Пусти!