— Я не верю. Она не сумела бы добиться такого. Она была… всего лишь…
— Разгневанная женщина? О, но она сумела. Она вернулась к своему народу — ты знал, что бессмертия она искала не для себя одной, но для всех?
Я знал. Услышал сам, хоть слова предназначались не мне.
Я знал, где живёт её народ. Лаана запретила мне приходить, она всегда приходила сама, но однажды, утомлённый разлукой, я не сдержался.
О них слагали сказки. Младшие дети верили: в тумане у гор можно встретить юношу дивной красоты или женщину, что прекраснее всех. Они уведут за собою тайной тропой, и тот, кто ушёл, никогда не вернётся, но будет жить в покое и счастье, в любви — о, сколь многие шли за этой любовью, за счастьем!
Я не верил в сказки и не искал любви, но, влекомый любопытством, однажды бродил у гор. Я впервые увидел её тогда, мою сказку…
— Ты слушаешь? — спросил Уту. — Что ты скажешь?
— Сказки — ложь, — ответил я. — Красивая ложь, а за нею спрятаны боль, и кровь, и смерть. Над тем, кто поверил в чудо, смеются. Нашедший сокровище получит только муки.
— Что он бормочет? — сказала Хасира, пальцем касаясь моих губ. — Может быть, он выжил из ума?
— О, не тревожься, он понимает всё… Так слушай: Лаана обещала своему народу вечность, но ты предал её. Ей предстояло вернуться и сказать, что вместо вечности им досталось проклятие. Как ей было нести эту весть? Только представь, что она пережила.
— Она виновата сама, — прошептал я.
Уту лишь усмехнулся.
— Она сказала им: час близок. Был пир, и она подносила вино и позаботилась, чтобы каждый выпил. Был вечер; к рассвету все умерли в страшных мучениях — о, они умирали долго. Их жизни отданы были ей. Бродя между мёртвых и ещё живых, под их крики и стоны она извлекала детей из чрев матерей, чтобы отыскать девочку и мальчика. Так мы родились — в боли, в проклятиях, в гневе, — родились для её мести. Не мёртвые, не живые, зачарованные, мы спали и не спали, вечные дети… Ты слышал сказки о Доброй Матери?
Я покачал головой. Уту нечем было меня удивить: я знал уже, чем оборачивается добро из сказок.
— Она бродила по этим землям, примотав нас к телу, как делают женщины: я впереди, Хасира за её спиной. Лаана стала Доброй Матерью, той, что приходит к отверженным, к изгнанным, к тем, кому не на что больше надеяться. Она спасала их, и они служили ей. Так появились кочевники. Хорошее было время: каждый, кто ей присягал, поил нас кровью. Она поднимала пески — о, сколько разорённых поселений осталось за нами! Женщин её люди брали себе, мужчин оставляли ей.
— Я вырвал её клыки…
— Так что же? У неё был золотой нож. Она нашла мастера. В обмен отдала ему ночи с ней, все, пока он не закончит работу. Он всё тянул. Его можно понять: она была так красива, правда, Сафир?
Я промолчал, но сердце сказало за меня. Пальцы Хасиры впились в кожу, и дыхание её участилось.
— Но мастер прилагал усердие не только по ночам. Он сделал лезвие, которое тупилось не быстро. И когда дело было кончено, мастер стал первым, на ком она проверила работу. О, она осталась довольна. Сколько ночей он познавал счастье, столько взяла и она, а после мастер отправился к Великому Гончару, и дни его отданы были ей. Отнимая чужие жизни, она получила вечность.
— Ты лжешь, — возразил ему я. — Ваш народ не таков. Вы не можете продлить свои дни, забирая чужие.
— Мы — нет, но она могла. Она сотворила страшное колдовство, убив для этого свой народ, и всё ради мести и ради надежды возродить его однажды, сняв проклятие. Если бы ты знал, как она ждала встречи с тобой, как хотела сама рассказать тебе обо всём!
— И где же она? — спросил я, не зная, какого ответа жду и страшусь.
Уту хищно улыбнулся.
— Думай об этом, — сказал он. — Тревожься. Помни и об этой девочке, что так для тебя важна. И веди нас, и если ты не огорчишь меня, я расскажу тебе ещё немного. Расскажу о гибели твоего народа.
Он поднялся и подал руку сестре.
— О, — прошептала Хасира, поглаживая мою грудь, и приникла к ней. — Боль… Я слышу её. И всё же наша мать сделала бы ему больнее.
— Идём, — поторопил её Уту. — Пора в дорогу. Видишь, я обещал, что позабочусь о тебе, и сдержал слово.
— О, но этого мало! — сказала она, и, взяв одну из подушек, лежащих рядом, жадно втянула запах. Потёршись щекой о тёмные пятна, подняла глаза на брата: — А сам напьёшься крови…