— А моё счастье? — прошептала Нуру. — Разве я не заслужила? Разве не заслужила?..
Готовиться к смерти — всё равно что умирать снова и снова, а если так, она умирала не раз.
Кое-как Нуру поднялась, но тесная комната с одним высоким окном, неровно проделанным в глине, с кривой решёткой из толстых веток напомнила ей о другом ночлеге. Тогда она пела, а Мараму смеялся — они смеялись вместе. Она стерегла его сон. Он был близко, так близко, он всегда о ней заботился, с первого дня, а она не замечала. Не дал ей сбиться с пути. И оставил одну, едва она поняла, как он ей нужен, оставил с невыносимой виной — что ей делать теперь?
— Глупый каменный человек, — прошептала Нуру, приникнув к стене, и закрыла глаза. — Я… Лучше бы ты…
Она сползла на пол и заплакала, уткнувшись в колени, а когда выплакала все слёзы, уснула.
Её разбудил стук. Дверь отворилась, и вошёл чужак, русоволосый, уже знакомый ей. Он протянул руку. Он смотрел и ждал, и Нуру подала свою — и вышла за ним наружу.
День ясный. Под ногами не глиняный пол, а доски — палуба корабля, и волны с плеском разбиваются о борта. Осколки света пляшут на воде, слепят глаза. Мореходы заняты делом: кто сворачивает канаты, кто таскает ящики. Только один стоит, сложив руки на груди, высокий, широкоплечий — могучая спина, чёрные волосы с проседью. Он не оборачивается, и лица не видно.
— Найди его, — сказал ей спутник, указывая рукой, и волна толкнула, качнула корабль. Нуру дёрнулась, пытаясь устоять — и проснулась.
Дверь отворилась, точно как во сне, но в этот раз вошёл Бахари. Нуру глядела, широко раскрыв глаза, и едва могла разглядеть его во мраке. Света он не жёг.
Бахари, опустившись рядом, помолчал. Он смотрел задумчиво и спокойно, как если бы друг пришёл навестить, но другом он не был.
— Поговорим, — сказал он наконец. — Вы, Творцы, хотите сговориться со Светлоликим, ищете его поддержки? Думаете, если он спасён вами, то из благодарности сделает всё, о чём его просят? Может, и так, но, понадеявшись на него, вы просчитаетесь. Он только фигура. За каждым решением наместника стоял я, ещё при его отце…
Бахари помолчал, оглаживая бороду, и продолжил:
— Я много думал. За Творцами стоят чужаки с Равдура, не так ли? Недаром музыкант был оттуда родом. Ты из наших земель. Разве думаешь, чужаки принесут нам добро?
Нуру молчала.
— Они, верно, думают, Фарух и при них будет только фигурой. Но кого поставят за ним? Это я, я объединял земли! Я устроил союз, чтобы и Тёмные Долины стали нашими. И я знаю: в этих землях нет того, кто стал бы мне достойным преемником, — а в чужих краях его нет и подавно. Чего же хотят Творцы? Не разумнее ли нам заключить союз?
— Лишь недавно ты грозился убить каждого прислужника Творцов, чьё имя я назову, — усмехнулась Нуру. — И вот переменился. Говоришь со мною, женщиной, как с равной.
— Может, я ошибался, считая нас врагами. Может быть, наши стремления одни и те же. Земли…
— Земли, и власть, и вечная жизнь — этого ты хочешь? Ты пытался служить новым богам, но понял, что ты им не по нраву. У тебя было всё, но ты захотел больше — и всё потеряешь!
Нуру ждала, он рассердится — и пусть рассердится, пусть уйдёт! — но Бахари стерпел.
— Я делал, как лучше для наших земель… — начал он.
— Как лучше для тебя!
— Что ж, пока оставим этот разговор. Ты устала и голодна — вот, я принёс лепёшку, а больше не мог. Я рискую, придя сюда, и нарушаю ещё один запрет, принося еду. Надеюсь, ты это оценишь.
Нуру не брала, и он вложил лепёшку ей в руки, свежую, ещё не остывшую, а может, согретую теплом его тела.
— Ты не такова, как другие женщины, — сказал Бахари. — Ты смела и умна. Как же тебе удалось связать себя с каменным человеком? Тебе одной — не умудрённым мужам и не тем, кто силён, а той, что подобна едва раскрывшемуся цветку? Видно, мудрость и юность порою ходят рука об руку…
— Не трудись, — усмехнулась Нуру. — Я прошла хорошую науку и всё знаю о лести. Для тех, кто не знает, она ценна — а для знающих ничего не стоит.
— Ты умна, и в этом я не лгу. Вот ещё одна правда: мне жаль, что так случилось с музыкантом. Если бы я знал, если бы только вы поговорили со мною прежде…
— Но он и пришёл говорить! — негромко и горько воскликнула Нуру. — Он пришёл, а ты… Стал ты его слушать?
Бахари взял её руки в свои и склонился ближе.
— Моя вина велика, — сказал он, — но не по злу, а лишь по незнанию…
— Слушай! — прервала его Нуру.
Ей хотелось, чтобы он ушёл, оставил её. Ей было дурно от его соседства, от прикосновений, от голоса.