— Слушай же! Я не скажу того, о чём ты пытался вызнать, но скажу другое. То, о чём он хотел предупредить. Возьми кровь — всё равно, чью, — и пролей под чьей-нибудь дверью. А после спрячься и смотри. Если всё выйдет, ты узнаешь, каким богам поклонился. Увидишь, во что поверил. Иди же! Больше я ничего не скажу.
Бахари ещё посмотрел на неё, но ни о чём не спросил, и, медленно кивнув, поднялся. Когда он ушёл, Нуру хотела бросить лепёшку в окно, уже даже примерилась — и остановилась. Запах дразнил ноздри, и пустой живот напомнил о себе. Кому она сделает хуже, если останется голодна? Никому до этого нет дела, даже Бахари. Он принёс еду, а окажется она под окном или где, всё равно.
Нуру отёрла лепёшку краем одежды, разломила и съела. Ни крошки не оставила, только всё думала о своём. Спроси её кто, вкусна ли еда, не смогла бы сказать.
Она вспоминала сон. На кого указал ей чужак? Не иначе сюда прибыл Чёрный Коготок, наместник из чужих земель. Может, решил примириться с Мараму, да поздно… Вот только — как его найти? Глупая дудочка не сказала, а Сайриланга велика. К разным её концам плывут корабли, заходят не в одно поселение — как найти? Хоть сказать ему, что случилось. Да как ещё отсюда уйдёшь…
Дождь хлестал, и ветер, поднявшись, горстями забрасывал воду в окно. Нуру ушла к другой стене, легла, завернувшись в накидку, подумала о Мараму и уснула в слезах. В тёмном сне она всё видела его смерть — закричала, но не успела, побежала к нему, но не успела, — ноги вязли в песке, и никто, никто не слышал её крика, никто не обернулся. Ей было так больно, будто это её ударили ножом, и она, упав на колени, беззвучно кричала — и кто-то был рядом, всё хотел поднять её, увести, но она вырывалась. Зачем ей теперь жить, зачем уходить?
Кто-то другой закричал рядом. Слов не разобрать, но от них на сердце так тяжело, тяжело…
— Мор!..
Что-то заскрежетало громко и протяжно, и Нуру приподнялась в испуге, огляделась. Дверь распахнулась от грубого толчка. Уту шагнул и дёрнул за руку вверх, выволок наружу.
Нуру только ахнула. Сон ещё не прошёл, не оставил её, и она стояла, моргая, и глядела вниз, на двор.
— Ты заигралась, — прошипел Уту за плечом, прижимая её к себе, притискивая к перилам. — Этого я не прощу.
Внизу шумели кочевники — сразу и не понять, что случилось. Глядели на одного, держались от него в стороне, теснились.
— Да какой ещё мор? — кричал он сердито. Шагнул вперёд, и все отошли.
— Чади, ты бел, как мука! — донеслось из толпы.
— Кто, я бел? Ты лжёшь!
Нуру вздрогнула, припомнив, о чём говорила с Бахари.
— Я не покидала комнаты, — сказала она, глядя перед собой.
Нуру не знала кочевника, которому нынче не повезло. Она и не запоминала их, кроме Йовы — все одинаковы. Этот был ещё молод. В волосах, свалянных в жгуты, ни колец, ни бусин, но это ничего не значит: все они убийцы, у каждого руки в крови. Довольно вспомнить Таону. Если одного не станет, то и не жаль.
Он подбоченился, раздетый до пояса — как спал, так и вышел, — и было видно, что и на спине у него наколото дитя, такое же, как на груди. Один рисунок, должно быть, означал Уту, а другой Хасиру.
— Так что ж, что не выходила. Это не оправдание, — негромко возразил Уту. В голосе его, обычно холодном, клокотала ярость. — Сделала всё чужими руками? Тем хуже. Теперь не отойдёшь от меня и на шаг…
Тем временем Йова, протолкавшись вперёд, оглядел своих людей.
— Тихо! — прикрикнул он, и шум немного смолк. — Вы трое, я велел вам сидеть во дворе. Что вы видели? Может, девка явилась и отравила его?
Те, кого он спросил, молчали.
— Что вы смотрите друг на друга! — сердито воскликнул Йова. — Ясно, перепились и спали, вы, паршивые псы. А ты что скажешь, Пори? Ты сторожил её комнату.
Кочевник, худой, плутоватый, пожал плечами. Глаза его всё убегали, убегали от взгляда Йовы, но вот попались.
— А что сторожить? — проблеял он. — Ящиком дверь припёр, и довольно. Со двора-то ей всё одно не уйти…
— Да что вы всё мелете: мор, мор? — воскликнул тот, кого обвинили в хвори. — У наместника есть целитель, пусть осмотрит меня! Уту, подтверди: вы бережёте нас… Это не мор! А ну, поборемся, я крепок…
— Стой на месте! — закричали на него. — Только сунься ближе.
— А что бледен, так я перепил…
— Убейте его, пока зараза не перешла на других, — холодно сказал Уту.
Чади не понимал, к чему идёт. Не верил, и говорил с усмешкой — так, пустяк! Кто же боится мора, когда за ним приглядывают боги? Но вот веселье сменилось растерянностью. Он обернулся, ища поддержки — у Йовы, у братьев, у богов, — и в каждом лице увидел смерть.