— Ты хочешь позабавиться, но даже не спросил, что понравилось бы мне! Прежде мы решили бы это вместе…
— Молчи! — перебил её Уту, вглядываясь в серый дождливый сумрак. — Сюда идут. Прежде! Прежде ты слушала меня и не смела перечить.
Он посторонился и заставил сестру отойти, потянув за собой. Вошёл кочевник с тюком, и, поставив его, отряхнулся, как пёс.
— Ваши пожитки…
Следом вошёл и второй, сгибаясь под тяжестью груза, а за ним третий, с пустыми руками. Найдя место для поклажи, они не спешили уйти, и в шатре стало тесно.
— Это всё? — спросил Уту, сужая глаза. — Оставьте нас.
— Йова велел приглядеть. Он сказал, старый пёс забеспокоился. Как бы чего не вышло…
— Меня не тревожит пёс. Думаешь, я так слаб, что не одолею его?
Другой кочевник, прокашлявшись, сказал:
— А нам куда велишь, под дождь? Все теснятся. Боги, люди — в дороге все равны.
— Ладно же, — помолчав, решил Уту. — Сидите. Дорога нелегка, но не ропщите, а помните: это испытание. Лишь сильнейшие достойны награды. Сегодня ничего не бойтесь. Здесь, рядом со мной, мор вас не тронет. Если дождь утихнет к вечеру, скажу Йове, чтобы дал всем вина. Легче будет идти. В горах ни к чему лишняя поклажа, а мы заслужили весёлую ночь.
Последние слова он произнёс, глядя на Нуру, и кочевники тоже поглядели на неё, усмехаясь.
— И девку дашь? — спросил один, скаля подпиленные зубы, и протянул руку. — А ну, иди сюда!
Нуру закаменела, вскинув голову.
— Девка не для вас, — сказал Уту. — Не смей тянуть к ней руки, если не хочешь их лишиться.
Кочевник неохотно послушал.
Поверх циновки, уже промокшей, раскатали узорный ковёр, то ли синий, то ли багровый — во тьме не разглядеть. Бросили длинные подушки: всем по одной, только Нуру не досталось. Она была довольна и тем, что пока не трогают, и, сидя в самом тёмном углу, надеялась, что у Великого Гончара хватит воды, чтобы лить до утра. Остро пахло мокрой шерстью — видно, от ковра. Нуру припомнила, что у матери была накидка, серая накидка из самых простых, и она, просыхая в пору дождей, пахла так же — а ещё припомнила, что с матерью им больше не увидеться никогда, никогда. Хотелось плакать, но она сдержала слёзы.
Уту отдал свою подушку сестре, а сам лёг ей на колени. Хасира, взяв золотой гребень, чесала его волосы, перебирала тонкими пальцами. Кочевники смотрели на них равнодушно, а на Нуру недобро, но молчали. Только один, что сидел ближе к выходу, всё сплёвывал наружу, будто так избавлялся от слов, что кололи ему язык.
— Скука… — наконец протянул один из кочевников.
— А что ж ты хочешь? Ну, поспи, — откликнулся другой.
— Да мне одно покоя не даёт, — сказал первый, закладывая руки за голову и глядя на Нуру. — Пророчество, что нашему народу будто бы грозит несчастье от бабы. Уж не от этой ли?
— Боишься этой девки? — спросил Уту насмешливо, поглядев на кочевника. — Было время, твой народ был другим, Итше. Я помню мужчин, которые не устрашились и Доброй Матери, пошли против неё… О Доброй Матери остались только сказки, но люди и теперь дрожат, пересказывая их. А смог бы ты убить её, Итше? Они смогли. Они смогли, а ты боишься девки, которая и ножа в руках не удержит — да, прежде кочевники были другими. Жаль, что я не пробудился раньше!
— Я разве боюсь? Ты знаешь меня, Уту, видел в деле. Но это девка Творцов, и мне не нравится, что ты не дал её расспросить. Кто знает, какую хитрость она готовит!
Уту повернулся так, чтобы видеть Нуру. Гончарный круг раскололся, вспыхнув, и на миг озарил насмешливое надменное лицо — половина бела, половина черна. Вдали зарокотало долго и раскатисто, и вода полилась сильнее, зашумела вокруг.
— Все её хитрости мне ведомы, — лениво протянул Уту. — Мне не по душе только одно: если не слежу за ней сам, она тут же оказывается там, где не следует. Как же с этим быть?
— Да выколи ей глаза!
— Этого мало! — вмешалась Хасира. — Как дождь утихнет, разведём огонь. Пусть пляшет на углях, пока не упадёт! Потом ноги не понесут её, куда не велено.
Кочевники хрипло захохотали.
— Привяжем к телеге, — предложил другой, — и пусть бежит. А не успеет за быками, так и ничего, земля размокла, не помрёт. Может, только грязи нахлебается! Пусть бежит, как мы бежали из Таоны, и хорошо бы ещё кто-то пускал стрелы ей в спину — веселее будет!
Нуру стиснула край накидки. Пальцы дрожали, и ничего не помогло — задрожали и руки. Одна надежда, что во тьме не видно.
— Почему не отдать её нам? — спросил третий, самый молодой из всех. — Хоть потешимся.