— Она нужна мне целой, а ваши забавы я знаю, — сказал ему Уту. — Я задумал другое. У меня есть браслеты из дерева, всё хотел обтянуть их кожей, но забыл заглянуть на рынок. Ещё и не вдруг найдёшь такую тонкую…
— Я помогу тебе, — прошептала Хасира, перебирая волосы брата. — Выйдут красивые браслеты.
— Славно придумано. Пусть Великий Гончар с неё спросит за недостающую глину, когда она попадёт к нему. Или и вовсе сожжём её. Никакой ей другой жизни!
Нуру чуяла взгляды. Казалось, будто ножи уже ощупывают тело, ещё только гладят, холодные, острые — но вот подденут…
— Да, пусть горит, как те девки в Таоне!
Один из ножей царапнул сердце.
— Что стало с девушками? — спросила она. Занемевшие губы едва шевельнулись. — Разве… Разве с ними что-то случилось? Это у вас, я слышала, вышла размолвка со стражами, но девушки ведь ни в чём не виноваты…
— Если ты о них пеклась, так стоило думать раньше, когда поднимала шум, — со злостью ответил ей молодой кочевник. — Вы хорошо готовились, стражи будто ждали за порогом, тут же явились и люди с огнём — разве не знаешь, как было? Ну, послушай, порадуйся… Дом осадили, подожгли со всех концов. Мои братья остались там, чтобы другие могли уйти, чтобы я мог уйти! Город их растерзал. Думаешь, город пощадил девок, что принимали у себя кочевников? Огонь взял их всех!
Он что-то говорил ещё. Что-то злое. Нуру не слушала.
Ведь она и не думала, что было в доме забав после их отъезда. Так, иногда вспоминала, и ей представлялось, что Звонкий Голосок поёт и щебечет — и, уж наверное, болтает о том, что случилось в тот вечер, куда пропал гадальщик и их сестрёнка Синие Глазки. А Шелковинка не даёт ей болтать — добрая Шелковинка, ей всегда есть кого наставлять! Уголёк глядит из-под ресниц— она всегда так глядит, её ресницы длинны, — а Тростинка, должно быть, досадует из-за платья. Ведь то, в котором Нуру сбежала, было её.
Быстрые Ножки молчит — плясать она горазда, а на язык не быстра. Пять, их осталось лишь пять, так думала Нуру. И пока она думала так, они были живы, для неё они были живы до этого часа.
Нуру сболтнула, Великий Гончар вылепит их птицами. Дурные слова, вовек бы их не говорить! И всё же — лучше бы птицами, чем так, в огне… О, если глины достанет, может, он сделает их хоть птицами?..
А беседа меж тем продолжалась, и говорили уже о другом.
— Я думал, наместник похож на мужчину, — сказал один из кочевников со смешком, — а он не отходит от этого старого пса, точно баба от мужика. Прячет лицо, не говорит с другими… Зачем мы ведём их с собой, Уту? Каменный человек наш. На что они теперь?
— На кого он похож, мне дела нет, но его слушают в этих землях.
— Слушают, а тебя что, не станут слушать? Вы дети старого Гончара, люди склоняются перед вами! Или ты боишься гнева отца, если брать своё придётся силой?
— Знаешь, что хуже разгневанных богов? — спросил Уту и, привстав на локте, поглядел на кочевника. — Хуже них люди, которые толкуют волю богов и решают, разгневаются боги или нет. Вспомни Творцов и Подмастерьев: их спор кончился тем, что Творцов забросали камнями, и сейчас нельзя без страха назваться Творцом. Такое не вдруг исправят и боги. Ты хочешь брать своё силой?
Он подождал ответа, но кочевник смолчал, и Уту продолжил:
— Попробуй взять силой, и даже вечной жизни не хватит, чтобы положить конец дрязгам. Светлоликий Фарух нужен нам, и даже лучше, что он не похож на мужчину: сделает всё, что скажем, и спорить не будет. Он отец земель и Первый служитель Великой Печи, а люди глупы, и большие слова кажутся им важнее, чем истинная сила. Светлоликий даст нам и власть над землями, и власть над храмами. Берегите его, не перечьте ему. Если нужно, пожертвуйте жизнью. Нужда в нём продлится недолго, но сейчас он важнее всех. Вам ясно?
Кочевники безрадостно согласились. Разве тот, кому обещана вечная жизнь, с охотой её отдаст?
Скоро разговоры затихли. Задремал один, второй. И третий, что сидел у выхода, то и дело клевал носом, вскидываясь, когда Великий Гончар шумел наверху — но Великий Гончар теперь устал и почти затих. Слышал ли он, что двое выдают себя за его детей? Было ли ему до этого дело?..
Наконец кочевник лёг, и вскоре раздался храп. Только Уту не спал, не сводил глаз с Нуру, и взгляд его теперь горел золотом. Хасира, склонившись низко, всё гладила его по волосам, всё проводила гребнем. Вот коснулась щеки, приласкала, пальцы двинулись вниз по шее, но он лишь дёрнул плечом, как стряхивают мошку.
— Я нашла у тебя седой волос, — негромко сказала Хасира.
— Так вырви его. И вырви себе язык — нашла когда болтать!