— Все спят, о брат мой. Хочешь, нашлю на них морок — не поймут, видят сон или явь. Посмотри на меня! Мне тоскливо. Сколько жизней мы спали вместе, в одной колыбели, видели одни сны? Иногда я думаю: лучше бы мы спали и дальше! Ты ведь не бросишь меня, Уту, ты не думаешь бросить меня?
Он наконец повернулся к ней. Лёжа на её коленях, протянул руку, нежно тронул лицо.
— Мы ведь одно. Как я брошу тебя?
— И больше не станешь сердиться?
— О, Хасира… Никто не гневит меня так, как ты. И тебя одну я всегда прощаю.
Скоро Великий Гончар устал, и вода в его бочке иссякла. Люди вышли наружу. Слышались голоса.
Было поздно пускаться в дорогу. Просветлело, но день угасал, светлый час не продлился бы долго, и вода разлилась, не спешила уйти. Поодаль, за шатрами, она стояла, поблёскивая, и кочевники мылись там, и пили быки. Потрескивая, разгорались костры, и людям дали вино, как обещал Уту.
Всё шло так, как хотел Уту, и всё чаще он поглядывал с улыбкой. Нуру было дурно от этой улыбки, и она сжимала дудочку, спрятанную в складках одежды, но дудочка молчала. Она не могла или не умела помочь. Если припомнить, она и Мараму показывала не то, о чём он просил, глупая дудочка.
Даже тому, кто решился на смерть, не всякая смерть хороша, а то, что задумал Уту, может быть, хуже смерти…
Шатры собрались в круг. Полог каждого был откинут, и Нуру из своего угла заметила юношу, что выдавал себя за Светлоликого. То ли Бахари дал ему волю, то ли он сам не пожелал прятаться и теперь сидел под навесом, глядя с жадностью и страхом, как кочевники пьют и смеются, скаля подпиленные зубы. Кажется, он пил и сам, ему наполнили кубок — а может, просто сжимал этот кубок, не в силах сделать и глотка.
Но вот всё заслонила Хасира. Она стояла снаружи, и Уту бродил вокруг, порой заглядывая, чтобы сумрачно улыбнуться, и улыбка его не предвещала добра.
— О мудрый, — послышался голос Бахари меж других голосов и пьяного смеха. — Прости мою дерзость, но разве не через Мараджу мы должны были ехать к Тёмным Долинам? Сегодня мы едем иным путём. Должно быть, я зря тревожусь, и этому есть объяснение…
Нуру огляделась. Рядом лежали тюки, принесённые кочевниками. Она потянулась к одному, и, кинув быстрый взгляд на Хасиру, дёрнула завязки. Зашарив рукой — повезло! — нащупала тонкое полотно.
Что ответил Уту, она не разобрала, но Бахари воскликнул тревожно:
— О величайший из великих, но разве не достойны вы только лучшего приёма? Ведь я уже послал человека упредить городского главу, нас будут ждать…
Нуру, спеша, сбросила с плеч накидку, стянула платье.
— Довольно приёмов! Помнится, прошлый не удался, — прервал его Уту. — Отныне и до конца наш путь лежит в стороне от поселений.
— О великие! Сильны вы, и в силе своей вам тяжко представить, что кто-то может быть слаб. Даже непогода обходит вас стороной, не смея тревожить, но в эту пору…
— Ты смеешь со мной пререкаться? — негромко и мягко спросил Уту. — Я брал с собой лишь тех, кто силён — что им непогода?
Хасира застыла не двигаясь — слушала брата, и хорошо. Она не слышала, как Нуру копалась в вещах, как дрожащими пальцами расправляла тонкую ткань, пытаясь одеться, как, пошатнувшись, едва не толкнула подпорку шатра…
Уту гневался. Бахари его отвлёк, и Нуру молила, чтобы так продолжалось ещё немного.
— Хасира, — позвала она шёпотом и, дотянувшись, тронула белую руку, холодную, будто неживую.
Нуру держалась так, чтобы её не увидели снаружи, и Хасире пришлось войти. Она узнала своё платье, и глаза её вспыхнули гневом.
— Должно быть, тебе непросто, — сказала Нуру, отходя на шаг. — Проснулась, чтобы стать божеством, но тебя ждал мир, где ты только женщина. А кочевники всё твердят, что женщина их погубит — не ты ли?
— Как посмела ты рыться в моих вещах? — прошипела Хасира. — Как ты смела взять моё?
— Сколько же у тебя золотых платьев? — с насмешкой спросила Нуру, вскинув голову. — Прошлое ты, видно, опять разорвала. Как то, другое, в доме забав…
Хасира налетела, вцепилась в горло, толкнула — сильна! — Нуру не устояла, задохнулась, упав на ковёр спиной.
— Ты и правда испортишь всё, — отталкивая Хасиру, прохрипела она. — Несдержанная… В этом мире женщина ценна, только если нужна мужчине, а брат едва терпит тебя…
Она дёрнулась, пытаясь вывернуться, но Хасира была сильнее. Всего одной рукой она обхватила запястья Нуру и, удерживая, притиснула к земле. Лицо её, искажённое страшным гневом, на глазах менялось: брови будто исчезли с низкого лба, он покрылся складками грубых морщин. Подбородок ушёл назад, пасть растянулась, волосы свесились чёрными космами…