Поно порылся в сумке ещё раз. Помедлив, вынул два яйца и одно протянул наместнику.
— Я спас тебе жизнь, — сказал он с обидой, — и после мы видели всякое. Думаешь, я стал бы лгать?
Фарух, тоже помедлив, взял, что ему предлагали, и потребовал:
— Тогда расскажи, как ты выжил!
Повторяя за Поно, он сжал яйцо — и раздавил.
— Зверь слеп и видит только пламя… Да что ты, будто есть не умеешь!
— Такое, конечно, не умею! Его перепекли: видишь, какая корка. В Доме Песка и Золота их готовили куда лучше, они оставались нежными. Но тебе не понять, привык к дрянной еде… Откуда ты знаешь, что зверь слеп?
— Ха! — начал было Поно, но тут же передумал говорить, что хотел, усмехнулся и сказал другое: — Каменный человек научил меня. Он сказал замереть, и я замер.
Дальше он вспоминал уже без усмешки.
— Вообрази себе жар, будто живой огонь склонился над тобой. Искры летят, прожигают рубаху, колют лицо, а пошевелиться нельзя, и дышать нельзя — ни звука, не то зверь услышит! А он нюхает воздух, но чует только дым, и в пасти трещат уголья, и в треске этом слышен последний хрип замученных песками! Говорят, из их дыхания зверь и родился. Говорят, он бродит, ненавидя живых, подстерегает их вдали от воды. Порождение песков растерзало всех, а Шаба солгал, что нашёл их порубленными, и ты поверил ему, не стал меня слушать! Оно растерзало всех, даже быка — остался только Вахи, — и каменный человек помог мне тащить телегу, потому что хотел в город, искал своих братьев!
Поно помолчал, закусив губы, и, отведя взгляд от наместника, принялся чистить яйцо.
— А мои братья…
Он ещё помолчал, будто дело отвлекло его от разговора. Пожалел, что заговорил о братьях, захотел докончить равнодушно и не смог:
— А мои, а мои братья отдали меня торговцу, чтобы тот оставил меня в песках — связанного! Чтобы я никому не сказал, что они продали сестру! Знаешь ты, с какой обидой я ехал в Фаникию? Но я верил, ты хоть рассудишь, а ты, а ты…
И добавил с презрением:
— Мудрейший…
Светлоликий нахмурился, но промолчал. Он принялся за еду и захрустел скорлупой, морщась. Кое-как проглотив кусок, кашлянул и сказал глухо:
— Есть законы для всех, а есть иные законы, о которых молчат. Слово торговца весит больше, чем слово бедняка, и жизнь торговца весит больше. Судья всегда кладёт на чаши весов не только то, что видно со стороны. В том своя правда… Да как это съесть? Испорчено, скрипит на зубах!
— Ха! Настоящая правда всегда одна, иначе какая же это правда! Вот тебе правда яйца: оно не испорчено, а рождается в скорлупе. Ты просто видел лишь те, что уже облуплены — а они все таковы, если очистить! Но ты уже осудил, не разобравшись…
— Будешь ещё учить меня! — прикрикнул Фарух, но больше ничего не сказал. Он доел, тщательно разглядывая каждый кусок — всё равно хрустело, — больше половины бросил зверю и сел у стены.
Он притворился спящим, видно, чтобы настал конец разговорам, но притворялся плохо — всё ёрзал, морщась, и незаметно подкладывал под спину ладонь. После ветер задул в окно, брызгая в лицо дождём, и Светлоликий фыркнул раз, другой, но не открыл глаза. Он уже хотел было сдвинуться, но тут зверь пакари наступил ему на колено и, потоптавшись, улёгся с довольным хрюканьем.
Поно глядел, опершись на руку щекой — другой-то забавы не было, — и теперь рассмеялся. Но Фарух и тут смолчал, делая вид, что спит.
Дождь утих под вечер, когда Великий Гончар уже затушил свою печь. Угли ещё тлели — вот-вот погаснут, и настанет тьма.
— Идём! — торопливо, чтобы не передумать, сказал Поно. — Идём, довольно терять время!
Всё-таки, может, они пошли и зря. Вышли из Ньяны — одни, других умников не нашлось, чтобы в такой час, да в эту пору пускаться в путь — и скоро потеряли дорогу. А как не потерять, если всё залито водой?
Поно уже и бродил туда-сюда, мочил ноги — нет, не понять, куда идти! И мимо никто не едет. Хоть возвращайся в Ньяну, пусть их комнату и занял уже кто-то другой — только не видать городских огней, и уже не припомнить, в какой они стороне.
Одно хорошо: Великий Гончар, похоже, уснул до утра и не собирался лить воду, а, засыпая, поставил ночную лампу так, что она осветила землю.
— Что там? — нетерпеливо спросил Фарух с бычьей спины.
— Что, что! — с досадой откликнулся Поно и поддал озябшей ногой по грязи. — Слезай да сам поищи дорогу, или молчи!
— Разве это я настаивал на том, чтобы идти? Ты захотел идти, ты и ищи дорогу!
Поно ещё повертелся — ничего не понять: равнина и равнина, наверху серо, внизу черно, посередине лампа. Свет лежит на воде, дробится там, где выглядывают травы, где бугрится земля. Одинокое дерево стоит вдали, а больше и взглядом не за что зацепиться.