Один из пришедших, видно, был кулачным бойцом — широкоплечий, с бычьей шеей. От прежних поражений ему остался сплюснутый нос, будто вколоченный в лицо, разбитая бровь и шрамы повсюду, даже под короткими жёсткими волосами над низким лбом. Он зарабатывал этим делом на жизнь и теперь, о том говорили сбитые костяшки пальцев — а кроме этого, ни одного свежего следа, и завидовать его противникам не хотелось.
Огромная рука схватила Фаруха за подбородок, загрубевший палец потёр щёку, где осталась ещё белая краска. Наместник отступил, сверкнув глазами.
— Что ты себе позволяешь? — воскликнул он.
— Это не он, Канга, — сказал второй человек. — Больно молод, и того я знаю в лицо.
Голос его был как масло: слова, казалось, скользили. Он обращался к спутнику, а смотрел на ожерелья и бусы, ощупывал взглядом.
— Не знаю уж, кого вы искали, — нахмурившись, сказал Поно, — только нам пора.
Он мотнул головой, приглашая Фаруха идти, но эти двое увязались за ними.
— Музыканта мы ищем, — сказал тот, что похож на морехода, хоть его и не спрашивали. — Шли за ним от Таоны до Фаникии, а там он пропал без следа, только слухи разные ползут. Мы поехали в Ньяну, а там нам сказали: был музыкант, и как раз из Фаникии, да направился в Мараджу. Так это, значит, про вас говорили. Надо же, чтобы в одно время этим путём ехали два музыканта! А вы не слыхали о том, другом?
— От Таоны? — спросил Поно. — А зачем вы ищете того музыканта?
— Видишь ли, мальчик мой, он дурной человек. Обидел женщину и хотел её убить, а когда не вышло, сбежал. Да, знаешь, не простую женщину, а жену нашего вождя. В Таоне мы почти взяли его за хвост, а он убил городского главу и свалил на кочевников, поднял шум и сбежал. Неужто сюда ещё слухи не дошли?
— Да что-то не слыхал, — ответил Поно.
— Как же? Дом забав сгорел. Ох и бойня там была… На совести этого музыканта много жизней. Так что, не знаете вы о нём?
Человек спрашивал, а сам всё смотрел в сторону, отводил взгляд. Вроде и шёл, обернувшись к Поно, а глаза его всё плыли, плыли, даже цвета не разглядеть.
— Говорят, один музыкант явился в Дом Песка и Золота, и живым его больше никто не видел, — осторожно сказал Поно. — Оттого и мы ушли из Фаникии. Там теперь не любят музыкантов.
— Это и мы слышали. Говорят даже, будто его убили, да вот что странно: один из тех, кто выносил тело, мёртв, другой брошен в колодец, а тело пропало из могилы. Опасный человек этот музыкант — да и не музыкант он вовсе, притворяется, — и если вы что о нём знаете, лучше бы того не таить.
Тут он посмотрел в упор. Глаза у него оказались прозрачные, как вода, почти бесцветные и без ресниц, и взгляд мёртвый, неподвижный. Сразу стало ясно, что бояться нужно не здоровяка, а этого человека, с виду совсем не крепкого, сутулящего плечи.
Поно выдержал чужой взгляд, равнодушно пожал плечами.
— Нам-то что. Мало ли в мире злых людей, не следить же за каждым!
— Верно, верно, мальчик мой, злых людей ой как много. Так вы бы прятали ценное, что же носите напоказ?
Взгляд его опять прошёлся по бусам, прилип, будто подсчитывал каждый камень и каждую нить. Фарух даже прикрылся рукой.
— Кто осмелится тронуть музыканта? — спросил он.
— Оборванцы-то эти шепчутся, — кивнул человек на хижины, где уже поднимался дымок костра. — Что же вы такие неосторожные, а? Заехали кто знает куда, тут бы и сгинули. Хорошо ещё, мы приехали.
Тут они дошли, и разговоры прекратились.
Над огнём побулькивал котелок, и люди сидели на грязных истрёпанных циновках. Тут же ползали и дети. Все обернулись — лица, худые, большеглазые, казались одинаковыми, — все улыбнулись несмело.
Мокрая сеть, привязанная к двум палкам, растянута была в стороне, и в тростниковой корзине била хвостами рыба. Рядом сидел пакари. Он то вытягивался столбом, разводя лапы в стороны, то приседал, прижимая уши, и всё хотел тронуть рыбу, но не осмеливался. Тут же сидело дитя, рождённое не раньше прошлого сезона ветров, всей одежды — два лоскута на тряпичном поясе. Каждый раз, как пакари пугался, дитя смеялось заливисто и, привставая, хлопало рыбу по хвосту.
— Спрячь, спрячь бусы, — зашептал человек, и Фарух укрылся краем накидки и уже, видно было, хотел зайти в хижину, но потом передумал.
Люди потеснились. Фарух посмотрел на тонкую циновку с разлохмаченным краем, на оборванного соседа, но не подал виду, что недоволен, и сел. Поно опустился рядом, поджав ноги.
Люди смотрели, ждали песню и боялись просить. И Поно боялся, что попросят, и досадовал на себя, что выучил Фаруха только одной песне про бедняка. Дома-то они, бывало, со смехом пели её с соседями, но тут люди были слишком уж бедны и, пожалуй, смеха не выйдет, да где же Светлоликому это понять!