— Уезжать? — спросил Поно, и вся горечь прорвалась и выплеснулась. — Куда уезжать? Я узнал, что кочевников ждали в Марадже, но они не пришли. Так куда нам ехать, куда? Где они теперь?.. Это всё он виноват, я чую, вот пусть и расскажет, как его отпустили из Дома Песка и Золота! Пусть расскажет, отчего не пришёл на помощь Нуру. Какими делами он занят, что всё попадается нам на пути?
— Я не знаю, что у него за дело, знаю только, что я бы тебя не нашёл, если бы промедлил хоть немного. Он помог. Но если ты вновь отыщешь беды, не знаю, поможет ли он ещё раз!
Поно выдохнул сердито, разжал кулаки и проворчал:
— Что ж… Но я не верю ему!
Видно, даже кружным путём они шли быстрее, а может, чужак не спешил. Может, завернув на рынок, он отыскал лавку и продал ожерелья, отнятые у Поно, или сменял на еду. Они догнали его у окраин — шёл, помахивая сумкой, и насвистывал.
Фарух и Поно поглядели друг на друга и замедлили шаг. Спрятаться им теперь было негде.
За окраинами, чуть в стороне, высились усталые, кое-где поросшие лозой и окружённые кустарником, стены дома быков и телег. Он видел много дождей и ветров, хранил память о многих путниках. Никто не заезжал и не выезжал, лишь быки, оставленные без присмотра, бродили у рыжих стен, выискивая чахлую траву. Музыкант ещё не ушёл — слышно было, пел, хлопая в ладоши, и что-то двигалось в тёмном небе, будто сам Великий Гончар захотел услышать певца и разгребал глину.
Человек, что шёл впереди, тоже услышал песню и бросил свистеть. Шаг его изменился и стал текучим и лёгким, как у зверя, что чует добычу. Он что-то поискал на груди под одеждами, а когда опустил руку, в ней был нож.
Он дошёл до ворот, коснулся их старого дерева и застыл, будто заслушался, кивая головой, и прижимал руку к телу, чтобы никто не видел ножа за складками одежд. Потом не спеша двинулся к музыканту.
Тот сел так, чтобы видеть всякого, кто входит, а здоровяка усадил рядом с собою спиной к воротам. Только люди, хоть и слушали пение, не сидели на месте — кто возился у телеги, кто у печей, — и человек с ножом выжидал, чтобы скользнуть за кем-нибудь тенью, перейти от телеги к навесу, от навеса к ступеням — всё ближе, ближе к музыканту. А тот пел, прикрыв глаза, и пакари лежал на его коленях.
Поно и Фарух тоже постояли в воротах, а потом шаг за шагом двинулись дальше. Казалось, всё притихло, будто и старые стены хотели услышать и запомнить песню, и люди старались не шуметь, и даже Великий Гончар глядел не дыша — разве в этом тихом дворе могла случиться беда?
— Что нам делать? — растерянно спросил Фарух. — Неужели он осмелится тронуть музыканта здесь, перед всеми людьми?
Поно выдохнул, стиснув зубы, и сказал:
— Не осмелится. Да и этот, должно быть, уж как-то спасётся — справился же он раньше!
И тут же закричал, указывая рукой — даже сам от себя не ждал, что поступит так:
— Эй, музыкант! Человек с ножом, вон он, идёт к тебе!
Светлоглазый чужак обернулся быстро и хищно, а затем крикнул здоровяку:
— Это он, Канга! Тот музыкант, которого мы ищем!
И кинулся вперёд. Больше не таил ножа.
Песня оборвалась. Люди ахнули. Кто-то поднялся, кто-то упал — человек с ножом, расталкивая всех, рвался к музыканту. И здоровяк, сообразив, тоже потянулся рукой, но музыкант ускользнул от его пальцев, будто растаял в воздухе и соткался уже в шаге. Закричал пакари, скатившись с его коленей, и с визгом бросился вглубь двора.
Двое подступали, крадучись, а музыкант отходил, переводя взгляд с одного на другого. В руке его теперь тоже был нож — один из его тонких смешных ножей, каким и не защитишься. А люди отошли к стенам — все отошли, торопясь, никто не захотел вмешаться, — и только бросали издалека слова:
— Что вы делаете? Разве можно трогать музыканта!
— Стражу, стражу позовите! Кто-нибудь, кликните стражу!
— Мы же видим всё, городскому главе расскажем! Великого Гончара не боитесь? Если обидите певца, Великий Гончар не простит!
Музыкант что-то сказал на чужом языке — они притихли совсем. Человек с ножом ответил так же непонятно и недобро. Тогда музыкант обратился к здоровяку:
— Ты ни при чём. Тебе заплатили, но я с тобой не враждовал. Отойди.
Тот лишь хохотнул, поднимая кулаки, и сделал ещё шаг.
Музыканта теснили к стене, где ставили телеги, хотели загнать его под арку, в глухой угол. А он всё отходил медленно и пытался уйти в сторону, но ему не давали.
— Я велю вам, оставьте музыканта в покое! — с гневом воскликнул Фарух. — Где стража, почему ещё никто не позвал?
Кто-то из людей обернулся, поглядел, но никто не двинулся с места.
Порывшись в тощей сумке, наместник вынул нож — едва не выронил, выставил перед собой, и Поно, поглядев, его отнял.