Когда совсем стемнело, они устроились в кустарнике, растянув на ветвях над головой одну накидку, насквозь промокшую, и разделив между собой другую, такую же сырую. Маленький огонь неохотно бродил, потрескивая, по сушняку, почти не грел и только и хотел свернуться и уснуть. Поно подталкивал его веткой. Темнота, большая и тяжёлая, нависла и глядела, но сегодня он её не боялся.
— Слышишь? — вдруг спросил Фарух, поднимая голову. — Бубны!
Поно прислушался, но только костёр трещал под ухом.
— Ничего, — сказал он и тут услышал другое: звериные шаги, торопливые и лёгкие.
Видно, их услышал и бык, заревел и склонил голову, выставив рога. Поно хотел подняться, но раньше, чем успел это сделать, из тьмы на свет выбежали два диких жёлтых пса раранги, горбатые из-за жёстких грив на спинах. Ноги, до нелепого длинные, легко несли тело.
Псы прижали широко расставленные уши, оскалились. Один зарычал на быка, другой, вскинув чёрную морду, послал к небу короткий вой, похожий на плач. Оба не подходили близко, бродили туда-сюда и будто хромали при каждом шаге, но Поно знал, что это лишь кажется. Все дикие псы так ходят, но они быстры, не убежать.
— Идите прочь! — воскликнул он, вскочив на ноги, и выставил перед собой горящую ветку. — Уходите отсюда!
Теперь и он услышал бубны, бубны и шаги. Он видел, что и Фарух, тоже взяв тлеющую ветку, встал рядом — и может, они отпугнули бы псов, но кто ещё бродит там, во тьме, и бьёт в бубны, и молчит?
Из черноты вышла женщина, босая, с закрытыми глазами, с тёмными волосами, свалянными в жгуты и украшенными сотней подвесок и бусин из кости и дерева. Ряды длинных бус закрывали грудь. Белая краска не прятала шрамов на щеках — по три ровных полосы, сделанных ножом, на каждой.
Она била в бубен и так шла, не поднимая век, и псы заскулили и завертелись у её ног, уходя в стороны. Остановившись, женщина опустила руки им на головы.
— Тика, — сказала она, открывая глаза — один белый, один чёрный. — Хагу. Молчите! Я вижу, что это не он.
Она подошла — не молодая, не старая — и потянула к себе подвеску с пчелой, висящую на груди Фаруха. Поно трудно стало дышать от силы, что исходила от этой женщины, трудно стало думать. Щёлкнув языком, она спросила:
— Где взял?
А шаги всё звучали вокруг, и тревожно и гулко рокотали бубны, и к огню выходили люди — всё женщины, многие с заострёнными копьями, простыми, из дерева. У многих такие же причёски из жгутов, но были среди них и другие, с гладкими волосами, срезанными надо лбом, с белой краской на лицах.
Поно наткнулся взглядом на юную девушку, очень красивую, невысокую. Она двигалась плавно, будто плыла, и теперь, остановившись на миг, протянула к нему руки и подошла так близко, как прежде не подходила ни одна чужая женщина. Ему пришлось отвести ветку в сторону, чтобы не обжечь её.
— Посмотрите, сестрички! — сказала она с улыбкой, положив ему на щёку ладонь, и обернулась к другой девушке, смуглой, со срезанными под корень косами. — Посмотрите, синие глазки!
Глава 25. Уговор
Держась вдали от городов и поселений, мы приближались к Тёмным Долинам.
Бахари теперь сидел в моей повозке, а по другую руку нередко садился Йова, предводитель кочевников. Чаще они молчали, лишь изредка глядя друг на друга, и эти взгляды всегда были недобрыми.
Йова больше не делал остановок, когда в пути нас застигал дождь. Он даже будто бы радовался дождю, ведь на дорогах в этот час не оставалось путников. В ту пору, когда мы могли встретить хоть кого-то, он посылал своих людей, одного или двоих, вперёд, и ещё один ехал позади. Иногда они возвращались, упреждая нас, и повозки сворачивали к обманчиво близким горам, тряслись на каменистой земле, неровно обросшей травой и кустарником, скрывались от чужих взглядов за редкими деревьями.
Если встречных путников было мало, если не торговый караван и не знатные люди с охраной, а какой-нибудь одиночка ехал к Сердцу Земель на свою беду, кочевники обходились без предупреждений.
Когда мы столкнулись с этим впервые, когда увидели серого навьюченного быка, стоявшего у дороги, а рядом тело, не погребённое, даже не спрятанное от чужих глаз, Бахари гневно воскликнул:
— Неужели ты утратил разум, Йова? Теперь ты убиваешь невинных людей, только бы они никому не сказали, что видели нас?
Прежде Бахари хорошо умел прятать свои мысли. Даже я, живущий так много времён и знающий всё, о чём только младшие дети могут подумать, а потому легко различающий любые их стремления, — даже я не всегда мог понять, что у него на уме. Теперь он не пытался таиться, или же это давалось ему с трудом.