— О, — протянул Мараму, — мне знаком этот страх. Плохо жить с ним. Я сделал так: пошёл ему навстречу. Это трудный путь, и если на нём есть радость, самая малая, лучше её не терять. Вот озеро, а потом у нас будет ужин, и дом на эту ночь. Это радость. Упустишь её, останется только страх.
— Ладно, — кивнула Нуру. — Отвернись!
Сбросив одежду под деревьями, она пробежала по узкой полоске песка, рыжего, исколотого каплями. Озёрная вода была холодна, и так же холоден дождь. Зайдя поглубже, Нуру обернулась: гадальщик, стоя к ней спиной, снимал подвески и бусы, стягивал браслеты.
— Теперь ты отвернись! — крикнул он сквозь дождь.
Вдали качалась одинокая лодка. Видно, рыбак задержался. Ещё какой-то бедняк стирал бельё, топтался в неглубокой яме, вырытой у берега, а больше никого.
Великий Гончар передвинул чан с водой, тот загромыхал, полный до краёв, и вода пролилась.
— Поплывём? — раздался голос, едва слышный за шумом дождя.
Мараму подошёл близко, чтобы перекричать ветер и дождь, и взял её за плечо. Он был настоящим теперь — без краски на лице, со светлыми волосами, прилипшими к щекам. Нуру вспомнила вдруг, что между ним и ею только вода, — и вода оказалась не так холодна, чтобы остудить жар.
— Поплыли! — воскликнула она и оттолкнулась от илистого дна.
В какую сторону плыть, она не спросила. Озеро стало чёрным, и вода лилась так густо, что трудно было дышать. Дальний берег в одно мгновение скрылся из глаз.
Нуру остановилась, закружилась на месте, боясь, что совсем заблудится — а ноги никак не нащупывали дно, и Мараму пропал. Его больше не было рядом, и куда бы ни смотрела Нуру, моргая от дождя, — его не было. Она осталась одна.
— Эй! — закричала она, ещё без страха. — Где ты? Эй!
Но Мараму не откликался. Над тёмной вскипевшей водой не показывалась светлая голова, а дождь так шумел, что Нуру не слышала собственного голоса. Дождь лился стеной — все по домам, не дозовёшься, никто не придёт! Нужно искать в одиночку, не думать, не думать, что он отыщется чужим и холодным…
Он вынырнул рядом, отплёвываясь, и хотел сказать что-то весёлое, но вмиг передумал, увидев её лицо.
— Что ты? — спросил он. — Что случилось?
— Ты напугал меня! Где ты был? Ты сказал, поплывём — и пропал! Я думала, ты утонул!
— Прости, — сказал Мараму виновато. — Я не хотел тебя пугать. Там, где я жил, дети учились держаться под водой, сколько хватит сил. Я забыл, что так не везде. Пойдём домой?
— Пойдём! — воскликнула Нуру. — Хватит с меня купания, вот так радость! Лучше бы я её упустила. Отвернись, я выйду!
Она поспешила на берег, дрожа от холода и испуга. Одежда липла к телу и волосам, её никак не удавалось надеть. Запутавшись в рубахе, Нуру задыхалась от стыда, думала, что так и умрёт, и лишь надеялась, что Мараму не смотрит. Она убежала в рощу, на зелёную дорогу, и ждала там, слушая, как вода колотит по листьям, а гадальщик всё не шёл.
— Идём, — сказал он, подойдя неслышно, тронул за плечо, и Нуру вздрогнула.
— А сейчас-то ты где был? — сердито спросила она. — Плавал на тот берег?
— Ты не звала, и я не знал, можно ли обернуться. Я ждал. Потом окликал. Ты не слышала?
— Ох! Я тоже окликала, когда ты уплыл. Но что расслышишь в такой дождь? Идём!
Размокшая тропка плыла под ногами, как бельё в глинистой яме, когда стираешь. Они поднимались, держась друг за друга. Гадальщик взмахнул руками, едва устоял, и Нуру помимо воли рассмеялась. Таким нелепым стало его лицо! В следующий миг она сама поехала вниз, и если бы не Мараму, упала бы на колени.
— Держись, сестрёнка! — со смехом воскликнул он.
— Это ты меня потянул! — ответила она. — Всё из-за тебя!
В доме они развернули циновку, всё ещё веселясь, и стало почти уютно.
Пока их не было, Мшума разворошил сумку, утащил полотно, чтобы сделать гнездо, и забрал остатки еды. Теперь он скалился из угла, не зная, отнимут у него жёлтые плоды или нет. Видно, чтобы не отняли, откусил от каждого.
Дверь осталась открытой. За нею был мокрый вечер, и рыжий забор, и крыши чужих домов — и Мараму, заметив что-то, торопливо вышел под дождь и вернулся с широким блюдом, укрытым миской от дождя. Он поднял миску, и Нуру сглотнула, увидев курицу, запечённую с бобами, зелень и хлеб.
— Ты что! — сказала она. — Не знал, на что потратить серебро?
— Знал. Я устал от рыбы. Подожди, верну миску — я за неё не платил.
Он вышел опять, а Нуру смотрела на блюдо и боялась тронуть.
— Ешь, — сказал Мараму, вернувшись, и притворил дверь. — Не знаю, что будет дальше. Когда ещё вкусно поем? Потратил серебро и не жалею.