Келли замолчал и уронил голову на грудь. Его глаза закрылись.
Рудольф отложил перо и поднес бумагу к лицу.
— Что значат эти слова? Длафод, Луло…
— Они принадлежат языку духов, — пояснил я. — Аудкал есть золото, первородная материя процесса. Длафод обозначает его главный компонент — серу. Луло следует читать как философский винный камень, а Дарр — как истинное название Великого эликсира.
— Благодарю вас, мой друг, — сказал император, — за столь необыкновенный сеанс.
Обман, в который хочется верить. Ничего нового.
Наградой за демонстрацию силы черного кристалла стала «бессмертная бумага», не разлагающаяся после «купания» в минеральных водах Нижней Силезии. Император получил ее от одного из обитателей Золотой улочки.
— На что нам эта соленая грамота?! — фыркнул Келли, когда мы остались одни. — За это не выручишь даже бутылки дерьмового бренди!
Он был близок к приступу ярости. Подобные вспышки возникали все чаще. Краткие, но уродливые. Келли ушел, хлопнув дверью.
В следующий раз я увидел его трезвым спустя три недели. Когда он, размазывая по щекам слезы, клялся, что ничего не помнит о событиях минувшей ночи. Его руки тряслись, они были в крови, как и лицо.
* * *
В ту ночь меня разбудил неявный шум. Стараясь не потревожить Джейн, мою вторую супругу, я встал и покинул комнату в одной рубашке для сна. Забыл даже обуть башмаки, пол был холодным, почти ледяным. Звук тянул к себе — так влечет колодезная темнота, если перегнуться через край.
Я двинулся в направлении лестницы на первый этаж, неосознанно вытянув голову вперед, ухом к странному гулу, который балансировал на грани слышимости. Он то нарастал, становясь похожим на подхваченный ветром голос, то стихал, но оставался едва различимым. Складывалось впечатление, что кто-то кричит из огромной раковины, замурованной под домом. Кожа на руках сделалась чувствительной к легкому сквозняку. Захотелось немедля вернуться в спальню, запереть дверь и заткнуть уши.
Я сошел по скрипучим ступеням. Воздух казался затхлым и сырым, словно двухмаршевая лестница вела прямиком в подвал, но это было не так. Стоя посреди темного холла, я поднял ночник и осветил стены и проемы, показавшиеся грязными и убогими в отсутствие яркого света. Возникло неприятное ощущение, будто я нахожусь в нутре огромного существа.
Рокот вибрирующей струйкой вился вниз.
Я спустился под землю, в подвал. Здесь жутко пахло — в горле стало кисло от желудочного сока. В лабораторию вела обитая железом невысокая дверь. За ней скрывался источник шума, он сделался громче, набирал силу. Приблизившись, я понял его природу.
Голоса.
Я прислушался, желая уловить смысл беседы. Голоса звучали торопливо и путано. Мне, точно псу, доставались объедки смысла:
— …сосуд…
— …вернешь, если я?..
— …еда, вечность…
Внутри находились как минимум два человека. Чем дольше я прислушивался, тем меньше мог понять: каким-то образом голоса вопрошающего и отвечающего смешивались в одном голосе. Плавились, словно их бросили в тигель, желая получить нечто хрипящее, сухое, наполненное ненавистью.
Раздался долгий, невыносимый звук — то ли болезненный вдох, то ли ликующий стон, — и стало тихо. Во мне росло беспокойство, поднимался ужас. Ледяной пол обжигал ступни, я боялся простыть, но не мог решиться на какое-либо движение. В конце концов я сказал себе, что должен узнать, кому принадлежат голоса или голос, и толкнул дверь.
Она открылась не до конца; я увидел кусочек довольно просторного, если сравнивать с лабораторией в Мортлейке, тускло освещенного помещения. У атанора, пристроенного к каменной стене рядом с окном, валялось несколько расколотых поленьев, заслонка наполовину перегораживала смотровое отверстие. Стол возле печи был заставлен стеклянными и керамическими сосудами, резервуарами, щипцами, приспособлениями для дистилляции, там также лежали кочерга и меха для раздувания огня. На длинной полке размещались манускрипты и инкунабулы, привезенные мной из Англии. В густой тени под столом прятались два стеклянных алюделя. Реторты напоминали отрубленные головы пеликанов: клюв одной птицы соединился с клювом другой.
Я скользнул в широкую щель, будто знал, что кто-то или что-то не позволит мне сдвинуть дверь ни на дюйм. Свечное пламя наполняло лабораторию беспокойными тенями. Лунный свет призрачным мерцанием проникал через затянутое паутиной оконце.